— Я не мог.
«Я понимаю».
Последний поворот они одолели в сгущающихся сумерках под бой барабанов. Рулевой спросил Ннамди, но и тот не понимал, что происходит:
— Может, становище какое. Раньше не было.
Длинные белые флаги размотанными бинтами трепетали на ветвях. Песни, барабанная дробь. А на полянке тела, раскрашенные мелом, танцевали в угрюмом, напитанном джином буйстве, дергая руками, размахивая винтовками. Раздался выстрел, затем другой.
Многодневный страх затопил Амину.
«Здесь все и кончится? На этой лодке я плыву к своей смерти?»
— Это что за дурдом? — прошептал рулевой, сбрасывая скорость, чтобы проскользнуть незаметно.
— Это не дурдом, — сказал Ннамди. — Это Эгбесу. Бог войны иджо. Их, понимаешь ли, привили.
— От чего привили?
— Когда приходишь к Эгбесу, пули тебе не страшны. Пролетают насквозь, как будто ты из дыма. Можно пить любой яд, даже кислоту из батареек, — все равно не умрешь. Ты неуязвим.
— А если умираешь? — спросил огони. — Тогда как?
— Значит, оплошал, нарушил какой-то завет. Если умираешь или ранен, это не боги тебя оставили. Это ты оставил богов.
— И что им эти боги говорят?
— Что надо драться. Прогнать из Дельты ойибо и нефтяников. Создать государство иджо. Воевать.
Рулевой-огони и девушка из Сахеля впервые посмотрели друг на друга.
— Это все… нехорошо, — сказал Ннамди. — Это значит, разговоры закончились. — Не будет ультиматумов, не будет деклараций и манифестов на пресс-конференциях. Будет только война.
За лагерем Эгбесу возник знакомый пейзаж — мангры, небольшие участки с кассавой. Мимо плыли дома, освещенные керосинками, а порой чахоточным генератором. Все подсвечивалось оранжевым пламенем газовых факелов.
— Моя деревня! — закричал Ннамди, тыча пальцем, гоня лодку вперед. — Вон то дерево — дерево видите? — Над ручьем широкой дугой изгибался ствол. — Я на нем качался в детстве. А вон там — видите, на холме? Под крестом? Два огонька? Это дом моего отца. Я там вырос.
Вдоль причала горели огни — голые лампочки на проводах. Город на сваях. Таким он померещился Амине. Не деревня — целый город. Новой волной накатила паника.
— Ты говорил… ты говорил, семьсот человек.
— Ну да, — сказал Ннамди. — Вот моя деревня, та, что поближе. А там… — Он махнул на разросшиеся в отдалении трущобы. Бестолковые навесы, безнадежные лачуги. Глиняные хижины, не цементные. — Это не моя деревня. Это за ручьем. Люди из других деревень, разрушенных. Или брошенных. Иногда приходят по ночам, безобразничают. Но куда мы едем — там мой дом.
Амина заподозрила, что размежевание существует только в воображении Ннамди; две деревни сливались, разделяла их лишь тонюсенькая струйка воды. Над скученными домами высился церковный шпиль, на фоне газового факела четко проступал крест. Рукописная вывеска на берегу гласила: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВЫЙ ИЕРУСАЛИМ».
«Химар» ткнулся в перебитый хребет пристани, днище заскребло по мангровым корням. Ннамди и рулевой выпрыгнули, втащили лодку.
— Причал построили нефтяники, повстанцы использовали, а солдаты разрушили. Но лодка причалит, ничего. Чалиться мы умеем.
Пока Ннамди и рулевой разгружали лодку, по деревне прошел слух, и на пристани собралась радушная толпа.
Подбежали голопузые дети.
— Родня, — пояснил Ннамди.
Они держали палку, на палке веревка. Не веревка. Змея — кобра, пронзенная, мертвая. Дети смеялись, хихикали, наперебой требовали внимания. Ннамди поздравил их с добычей.
Новые лица, рукопожатия, новые люди проталкиваются ближе. Все, похоже, родня или родня родни.
— И это у меня еще небольшая семья, — сказал Ннамди Амине.
Когда выгрузили последние ящики и добровольцы взялись таскать их в дом, по толпе пробежал шепоток, люди расступились. И вперед вышла женщина в струящихся одеждах — царственная осанка, глубокий смех.
Мать Ннамди.
81
Развод с прогибом. Вот чем занимался ее брат. С этим оборотом Лора прежде не сталкивалась.
— Расплата, — пояснил он. — За батю.
Они сидели у него в Спрингбэнке, и Уоррен, точно гордый отец, листал веб-страницы. Печатая, жевал чипсы и сыпал крошки на клавиатуру.
— Видишь? Вот это мое, — сказал он. — Вчера вывесили.
Зима заперла в доме детей Уоррена. Они прогрохотали мимо, препираясь. Мигал, добиваясь внимания, онемевший телевизор: участники реалити-шоу ели тараканов, готовились к мрачному «совету племени». Где-то в подвале сидела Лорина мать — наверняка во фланелевой ночнушке. Узница Спрингбэнка.
Лора снова вынырнула в монолог, который Уоррен нередко принимал за беседу. Он разъяснял суть развода с прогибом.
— Нас таких целое сообщество единомышленников, — рассказывал он. — Боремся с жульем. Патрулируем сеть, расставляем ловушки. Проще всего завести липовую почту, выключить спам-фильтры и ждать. Когда появляются четыре-девятнадцатые, мы заглатываем наживку. Не жмем «удалить», а отвечаем. Это, блин, обхохочешься.
Обхохочешься, как над «Тремя придурками»?[50] Как тортом в лицо? Или как над знаменитостью, которая жует таракана? Лора вспомнила, как в юности Уоррен устраивал телефонные розыгрыши — художественный жанр, уничтоженный определителями номеров. «Мэм, мои поздравления! Вы только что выиграли приз ККУА «Куры в бегах» — сто тысяч долларов! Чтобы получить приз, вам необходимо прокудахтать десять минут…»
Уоррен открыл папку входящих писем.
— Глянь, — ухмыльнулся он. — Еще один, свеженький. «Уважаемый сэр, я сын нигерийского дипломата в изгнании…» Делается так: сочиняешь самые невероятные истории, какие в голову взбредут, тянешь время, мотаешь им нервы, а потом все это публикуешь. Один их убедил, что он умирающий бельгийский аристократ, который вот-вот… вот еще чуть-чуть… и переведет им деньги… и тут раз — коньки отбросил!
Еще одного 419-го втянул в пространную переписку некий Ф. Флинтстоун из Бедрока, США, «городка прямо как в исторических романах», который все пытался расплатиться раковинами. Настоящими раковинами. Другой эпистолярный роман затеял некий Капитан Кёрк, который соглашался прислать наличные лишь при условии, что его корреспонденты поступят в Академию Звездного флота и пришлют нотариально заверенные документы, подтверждающие, что они не являются секретными агентами Ромуланской империи.
— Так эти кретины и впрямь напечатали бумаги, подписали и прислали, — зафыркал Уоррен. — Кёрку пришлось сочинять новые требования. Передал дела помощнику, лейтенанту Ворфу, тот стал им слать письма на клингонском. Кое-кому даже удавалось у мошенников деньги вытягивать. Честное слово. Дескать, пособлю, но сначала докажите свою искренность, пожертвуйте каких-то сто долларов Церкви Пресвятого Турнепса.
— А они не гуглят имена? — спросила Лора. — Не выясняют, кто такие Фред Флинтстоун и Капитан Кёрк?[51]
— Жадность глаза застит, — ухмыльнулся Уоррен.
«Жадность против смекалки, и смекалка всегда в выигрыше». Где она это слышала? Будто за стенкой прошептали.
— Так башлей хотят, — объяснил Уоррен, — даже не догадываются, что их за нос водят, а потом уже поздно. Тут у них срывает крышу, они поливают тебя грязью, грозят смертью. Ну и плевать. Все равно в итоге мы над ними ржем и все это публикуем — любой может прочесть. Вот, глянь.
Он открыл новое окно, кликнул на закладку. Какой-то англичанин вывесил фотографии сломанного холодильника, который он послал нигерийскому жулику наложенным платежом, — а тот щедро раскошелился на доставку, ожидая получить… да кто его знает что? Может, золото. Уж явно не сломанный холодильник. Гневное письмо из Нигерии пестрило изобретательной бранью.
— Или еще лучше — разводила пишет мошеннику, мол, буду там-то в понедельник. Встречаемся в аэропорту. Наденьте желтую шляпу, желтые туфли и желтые носки. Один заманил нигерийца в Амстердам, и тот перед веб-камерой возле универмага часами зависал как дурак. А если мошенник требует объяснений, разводила давай вопить: «Где вас носило? Я вас ждал!» Иногда отправляют жулье в «Вестерн юнион», а когда эти придурки пишут, мол, деньги не прошли, разводила ему: «Их кто-то получил! Кто там у вас обналичивает мои переводы?» Ну и они давай искать. Если нам повезет, они между собой передерутся, решат, что их партнеры обувают.
Уоррен открыл еще один сайт для разводил с прогибом, перешел в раздел «Архив».
— Это у нас коллекция трофеев. Мы туда о свежих победах пишем.
Фотографии молодых африканцев — с улыбкой и без улыбки, у одних репы на головах, другие салютуют а-ля Бенни Хилл,[52] третьи в лифчике и панталонах («в доказательство вашей искренности»), у четвертых рукописные таблички — «В МОИХ ТРУСАХ ЖИВЕТ СТРАШНЫЙ ЗВЕРЬ», или «Я СТРЕЛЯЛ В ДЖ. Р.!»,[53] или «ТАЩИ НАС ОТСЮДА, СКОТТИ! ТУТ НЕТ РАЗУМНОЙ ЖИЗНИ».[54]
Один человек держал плакат якобы на шведском:
ЯПОЛ
НЫЙЛ
ОПУХ!
Другой написал то, что счел названием международного банковского картеля:
П.О. РейхсТрест Рациональных Европейских Торговых
Лукративных Операционно-Хозяйственных Активов
Уоррен уже смеялся в голос.
— Обхохочешься, блин!
Но Лору повело — не от грусти, нет, не вполне. Что-то не стыковалось, трепетало, ускользая. Уоррен промотал вниз: бесконечные фотографии, на каждой штемпель «СОБСТВЕННОСТЬ!». Она уже встречала такие снимки. В исторических монографиях.
Уоррен открывал все новые окна, они заполняли монитор, заслоняли друг друга.
— Погоди-погоди, — сказал он, когда она поднялась. — Вот это тебе понравится. Я тебя вспоминал.
Уважаемый вождь Огун.
Счастлив получить от вас весточку, старина! Я прекрасно помню те деньки, что провел в Колониальной администрации Судана. Я работал с профессором Фиолеттом, который изучал афродизиакальное воздействие копытов зебры на жен британских чиновников. Полагаю, супруг миссис Павлин в конце концов убил профессора Фиолетта. В библиотеке. Подсвечником.