Ждали и пацаны — под эстакадой у аэропорта, вооруженные тщательнее обычного. В основном топоры и цепи. «Ждите сигнала». Иронси-Эгобия сидел за столом в кабинете, ждал, когда позвонит консьерж. Уинстон расхаживал из угла в угол у себя в квартире, ждал звонка мисс Пурпур. Все они ждали. Вот только леди исчезла. Мисс Пурпур испарилась.
Когда швейцар поманил к дверям помятое желтое такси, она сказала, что съездит ненадолго, скоро вернется и выпишется. Но, забравшись в машину, склонилась к водителю и сообщила:
— Я передумала. Поехали в аэропорт.
Стрелки протикали мимо часа дня, неторопливо поползли к двум, и консьерж забеспокоился. В конце концов послал на разведку горничную.
Амина вошла, постучав и тихонько спросив:
— Можно?
В номере глухо. Шторы задернуты, окна затворены. Торшер в лужице света. Белье на постели скручено судорожным узлом. На столе раскрытая сумка, скатанная одежда. Белье, чулки. Ручное зеркальце.
Дверь в ванную закрыта.
Амина расслышала фен, разглядела свет под дверью. Снова окликнула — голос громкий, неестественный. Подергала дверную ручку. Заперто.
Если надо, горничные умели открывать запертые ванные — проще простого. Булавкой ткни — и дверь распахнется. Амина ткнула в замок, помялась. Еще раз постучала, толкнула дверь.
Никого.
Она выключила фен, шагнула в ванную, на миг испугалась себя в зеркале. На шкафчике — зубная щетка косо торчит в стакане, наполовину скрученный тюбик пасты, бутылка с водой, всякие мелочи. Расческа с золотыми волосками, почти невидимыми. Мельчайшие клочки, словно и нет их.
На перекладине над душем висел купальник, душевая занавеска задернута. Амина ее отодвинула — сердце сжалось. В ванне — пусто. В номере пусто. Ойибо исчезла.
Консьерж ждал в холле — морщится, руки стиснуты за спиной.
— Ну?
— Уехать.
— Багажа нет?
— Багажа есть. Женщина нет.
Консьерж ворвался в номер, перерыл Лорины пожитки. Все на месте. Все, кроме паспорта, мобильника, билета на самолет, женщины. Он выскочил в коридор, оттолкнул Амину, помчался к лифтам, стуча туфлями по ковру. Но было уже поздно.
Уже.
Слишком.
Поздно.
122
Рейс 702 авиакомпании «ВестЭйр» нырнул в затяжную облачность, к городу из песчаника и стали. Холодные дожди, зимняя серость. Лора сквозь морось глядела на это странное место под названием дом.
«Есть что декларировать?»
«Нечего».
В аэропорту Мурталы Мухаммеда, подходя к досмотру, она думала было заглянуть в офис КЭФП к инспектору Рибаду и сказать: «Я видела львов и гиен, видела охотников и крокодилов. А из Лагоса ни ногой». Но она понимала, что разговор приведет к расспросам, расспросы — к дальнейшим вопросам, а ей нужно остаться невидимкой.
Она по-настоящему выдохнула, лишь когда самолет оторвался от асфальта. А когда свернул к морю, она с высоты мысленно послала городу песню. Ту песню, что слышала по радио, катаясь по Лагосу: «419, игра фармазона; 419, как это знакомо». И лейтмотивом — вопрос: «Кто нонче мугу?»
В такси по дороге к аэропорту она украдкой вынула из кармана юбки фотографию, старательно разодрала ее на клочки.
— Есть куда выбросить? — спросила она шофера.
— Само собой, — сказал он, забрал у нее горсть обрывков и высыпал их в окно. Она ахнула, обернулась, поглядела, как кувырком улетает прочь ее отец.
Трехчасовая пересадка в Лондоне, затем долгий полет через бескрайний океан. И вот Лора падает в затяжную облачность. Дождь на иллюминаторе, далеко внизу длинная змея стоп-сигналов ползет домой по Оленьей тропе. Лора глядела наружу, пока ее дыхание не затуманило пластик, а потом ей навстречу вздыбилась посадочная полоса.
123
Едва войдя, Лора обошла всю квартиру и везде повключала свет. Всего несколько дней, а кажется, сто лет прошло. Она скинула одежду, долго стояла в душе, не открывая глаз. Переоделась, спустилась в ресторанный дворик поужинать. Но в торговом центре смутилась, растерялась, никак не могла выбрать — греческая? корейская? китайская? тайская? — и вновь сбежала в квартиру, заперлась там. Йогурт в холодильнике еще свежий; как будто и не уезжала.
«Никто и не заметил, что меня не было».
Электронные письма в почтовом ящике. В основном от издателей. Вопросы насчет «Небесных скитальцев». И ее письма из Лагоса: мать и отец Уинстона машут в объектив, Уинстон хмурится. Ей и в голову не пришло сфотографировать город.
Лора попробовала углубиться в работу — сосредоточиться не получалось. Скоростным трамваем до 7-й авеню, на автобусе до Спрингбэнка, пешком до братниного тупика.
Уоррена нет, но мать дома.
— Я вернула папины деньги, — сказала Лора. — Не все. Часть. Сколько удалось.
Они сидели за карточным столом в подвале, напротив котельной.
Мать, кажется, и не услышала.
— Чаю хочешь?
— Нигерийский банк их наконец перевел. — Рассказать матери, что Лора съездила в Африку? Лора и сама не особо в это верит. — Очень много бумаг понадобилось. Нам не хватит денег, чтобы выкупить дом целиком. Но хватит, чтобы приостановить продажу. Может, выплатим часть долга, а потом в рассрочку.
Мать разлила «красную розу» по фарфоровым кружкам — Лора их с детства помнила. Апельсиновые такие кружки, стандартная комплектация всех бунгало 1970-х.
— Знаешь, — после долгой паузы сказала мать. — Вообще-то, мне дом никогда не нравился. Там столько всего надо переделывать. Крышу заново крыть. Бойлер менять. А без отца там пустовато. Мы все равно думали его продать, купить поменьше. Я тут уже приспособилась. Слышу наверху шаги и знаю, что я не одна. Но могу и одна побыть, если надо, — ну, с Генри поговорить. Близняшки прибегают каждый день, здороваются. — Она улыбнулась. — Они меня утомляют, — поделилась она. — Я рада, когда они приходят, и когда уходят, тоже рада. Молока?
— Но… деньги. Ты не представляешь, чего мне стоило их вернуть.
— Ну и оставь себе. Отец был бы только «за». Уоррену и так неплохо, мне мало надо. Забирай.
— Мам, это не мои деньги.
— Чай, — сказала мать. — Пока не остыл.
124
Холодный чай, лихорадочные грезы.
Она словно заблудилась в собственной постели, запуталась, задохнулась, проснулась вся в поту — простыни волглые, подушка мокрая, волосы тоже. Голова раскалывалась от шеи до виска, но нет сил добрести до аптечки и проглотить что-нибудь болеутоляющее. Так она и лежала, и кровать вертелась под ней, качалась туда-сюда, а солнечный свет медленно заполнял комнату.
Когда наконец доковыляла до ванной, чтоб запить ибупрофен, ее тотчас вырвало, и остаток дня она обнималась с унитазом — желудок выворачивало, как пакет из супермаркета. Лихорадка накатывала приступами, дрожь переходила в спазмы, от спазмов подгибались коленки, едва она пыталась встать.
Осунувшееся лицо в зеркале. Лихорадочные сны, странные видения. Взлетают фламинго, костры в лесу. Отец кувырком улетает прочь.
А вскоре пошли письма. Угрозы, мольбы, лесть, требования. Она не поняла, как он вычислил ее адрес, но, когда пыталась его заблокировать, он менял имя отправителя и проскакивал сквозь фильтры. Снова научившись стоять на ногах, она дотащилась до компьютерного центра возле ресторанного дворика, спросила, можно ли заблокировать письма из целой страны или с целого континента. Хотела еще поинтересоваться, можно ли заблокировать воспоминания.
— Проще вам адрес поменять, — сказали ей.
Она так и поступила, но он опять ее нашел.
«ВЫ ПОСТАВИЛИ ПОД УГРОЗУ МОЮ ЖИЗНЬ!!! Вы меня УНИЧТОЖИЛИ!»
И затем: «Дайте мне денег. Вытащите меня отсюда. Я вам заплачу вдесятеро больше. В сто раз больше. Я буду полезен вашей стране. Я трудолюбивый. Я честолюбивый. Пришлите мне приглашение, я не разочарую. Только бумаги мешают мне осуществить мои мечты».
Она его игнорировала, как могла. Старалась и дальше индексировать чужие жизни, редактировать учебники. Не могла. «Вы меня уничтожили». А между тем на ее счету в банке лежали и тихонько сопели деньги.
125
Тошнота и ночной жар перекосили перспективу. Временами казалось, она вот-вот соскользнет — с края постели, за край света.
Уоррен изводил ее, требовал подробностей, хотел знать, когда переведут остаток денег. Телефон в соседней комнате снова и снова переключался на автоответчик. Вернувшись из клиники в торговом центре, она рухнула на постель; дежурный врач устроил ей нагоняй за то, что не пришла раньше.
«Я не могла ходить».
«Надо было вызвать кого-нибудь».
«Кого?»
Анализы крови, «маларон» и слоновьи дозы хинина, угрозы касательно отказа внутренних органов и отравленной печени.
— Какая малярия? — вяло отбрехивалась она. — Меня не кусали. Ни царапинки.
Врачебные литании путались с финансовыми тирадами брата, переплетались. Она прижимала ладонь к виску.
— Уинстон, ну пожалуйста, — сказала она, наконец подойдя к телефону. — У меня башка трещит.
— Уоррен, — сказал ее брат.
— Что?
— Меня так зовут. Уоррен. И ты уже второй раз путаешь.
И тогда она поняла, что Уинстон Балогун из Лагоса, единственный сын Маркуса и Мариам, брат Риты, был прав: он и правда будет полезен Лориной стране. Она так и видела Уинстона здесь, в этом городе, рядом с Уорреном — отчетливо видела, как Уинстон процветает.
Ну и вот. Прошли дни, она опять в Спрингбэнке. У Уоррена в столовой.
Брат вооружился глянцевыми распечатками и круговыми диаграммами.
— Пока банки не переведут остаток — а кто его знает, когда переведут, — нельзя мариновать то, что есть, на расчетном счету под такие проценты. Это все для болванов, я вот о чем. Глянь на цифры, я больше ничего не прошу. Пусти меня к деньгам — я тебе удвою наши инвестиции за два месяца, Лор, плюс мы выкупим мамин дом. Все в выигрыше.
«Все в выигрыше». Она снова подумала про Уинстона.
Бумажная волокита, всего-то-навсего. Подписанные анкеты. Поручительство.