Чуднов ползает взад и вперед, от глыбы к глыбе и призывает:
— Фриц, фриц, хенде хох, Гитлер капут, битте, битте.
Вот и весь запас его немецких слов. Приглашает в плен вежливо, почти нежно. Напрасно — никто не откликается.
Пересчитываем убитых гитлеровцев. Тринадцать. Что за роковое число! У нас убито двое. Итог, несомненно, в нашу пользу, а брови сдвигаются с ненавистью. Свои, русские люди погибли.
У входа в штольню встречаюсь с офицером связи Аргунским.
— Ну, как план ночного поиска? — спрашивает он. — Неужели успели составить?
— Успел не только составить, но и повоевать, — отвечаю грубо. А почему? Аргунский симпатичный человек. Я знаком с ним еще по штабу армии. Видно, характер стал портиться.
Вдруг трушу. До неприличия. Вспоминаю, как полчаса назад чуть не убили. Впрочем, могло случиться и хуже. Могли ранить, например в живот. Боюсь такого. Внезапно нахлынувший страх, вроде озноба после сна, проходит мгновенно. Да и не до личного. А бой продолжается. То и дело у самого входа на КП рвутся мины.
Полковник встретил приветливо. Прежней сухой официальности нет. Он выглядит бодрым, посвежевшим. В ответ на доклад о выполнении задания только кивает головой. И понятно, таких мелких стычек за ночь не перечтешь.
— Поиском займемся завтра, — сказал он, — а сейчас пойдем на наблюдательный пункт.
На НП мое место и по должности. Разведчик — глаза дивизии.
Быстро светает. На востоке над самым горизонтом неподвижно висят похожие на гигроскопическую вату облака. Постепенно они краснеют, словно впитывая в себя кровавые испарения земли. Гуртьев идет медленно, часто останавливается, разговаривая со встречными бойцами и командирами. Он почти со всеми хорошо знаком. Вначале не понимаю: зачем он так делает? Идем-то на наблюдательный пункт по делу. Вскоре понимаю. Прав комдив. Он стремится быть в курсе дел своих подчиненных.
На НП нас встретил офицер-наблюдатель комсомолец Разделов. Четко отрапортовав комдиву, он смешно поджал губы. Получилось так, словно вот-вот прыснет. И только из-за того, что уж слишком молод и жизнерадостен, а старается иметь деловой, «взрослый» вид.
Полковник взял бинокль и осмотрел местность. То же самое делаю и я. Вокруг руины. Много руин, зловещие развалины города. От «Красного Октября» сохранились лишь стены заводских корпусов, от «Баррикад» — тоже. Сейчас там гитлеровская передовая, три фашистские пехотные дивизии. Нас же совсем мало. Справа от Гуртьева — полковник Горохов, он командует группой, в которую вошли остатки полков разных соединений. Горохов сдерживает наступление немцев, стремящихся прорваться от поселка Рынок к Волге. Части Горохова воюют на заводской площадке Тракторного. Слева от нас дивизия, которой командует полковник Батюк, она атакует Мамаев курган. Полки дивизии, которой командует Людников, расположены вперемежку с нашими. Людников, если так допустимо выразиться, «подпирает» Гуртьева.
Полковник опустил бинокль и вздохнул.
— День будет ясный, солнечный, — ни к кому не обращаясь, проговорил он, еще раз вздохнул и, посмотрев на часы, добавил:
— Минут через двадцать прилетят гитлеровские самолеты; вчера они недобомбили Чамова, сегодня, вероятно, продолжат. Зафиксировать разворот, пункт, время, следить за интенсивностью, — последнее уже относилось непосредственно к наблюдателю.
— Есть! — бойко ответил тот.
Я осмотрелся. Над городом клубится дым. Он окутывает верхние этажи домов, ползет над развалинами, коптит небо.
Минут через тридцать слышится нарастающий гул. Вскоре в безоблачном небе чернеют бомбардировщики «Юнкерс-87», прозванные воющими. Под крыльями у них специальные приспособления, издающие страшный вой при пикировании. Впрочем, эти приспособления на нас не производят эффекта — привыкли. Кажется, что бомбардировщики плывут медленно и неторопливо. Вскоре весь воздух наполнился их зловещим прерывистым гудением.
Гуртьев уже не отрывается от бинокля.
— Семьдесят штук, — бросил он наблюдателю.
Долетев до стены завода, «юнкерсы» разворачиваются и переходят в пике. Зловещий рев, свист, шум, черные столбы дыма взметаются к небу.
Так начался обычный боевой день дивизии. После бомбежки полковник приказал вызвать Чамова. Командир полка доложил: гитлеровцы сосредоточиваются в юго-западном углу завода. С минуты на минуту ждем атаки.
— Чамов — командир рассудительный, — с тихой гордостью проговорил Гуртьев и кивнул головой, словно ободряя своего собеседника. Он задумался и почти шепотом проговорил в трубку: — Ошибаетесь, не то, следите за соседом слева. Главное, оберегайте левый фланг. При всяком изменении обстановки докладывайте немедленно.
Вскоре выяснилось, полковник прав. Гитлеровцы атаковали подразделения дивизии генерала Людникова и были отброшены, но на полк, которым командовал Чамов, фашисты продолжали нажимать, они занимали здесь очень выгодные позиции. Противник просматривал расположение полка, а сам, скрываясь за развалинами заводской стены, оставался невидимым.
Как только бой на участке Людникова затих, комдив позвонил Кушнареву.
— Немедленно атаковать объект номер пять, овладеть им, закрепиться, — приказал он.
Под словом «объект» подразумевались цехи, дома и отдельные постройки, которым присваивался определенный номер на оперативной карте штаба дивизии, копии которой имелись в штабах полков.
Объект номер пять несколько раз переходил из рук в руки. Противник всячески пытался его удержать. Значит, раз новая атака, фашисты именно там сосредоточат силы.
— Сейчас противник отведет от вас примерна роту — две автоматчиков. Следите внимательно. Как только это произойдет, атакуйте объект номер три, закрепитесь на нем и доложите, — приказал полковник Чамову.
…Гитлеровские стратеги любили воевать строго по уставу, действовали они словно по расписанию: то наступали всем фронтом своих пятидесяти дивизий, то группами соединений, то частями; когда же первоначальный план захвата города сорвался, они чаще всего пускали в бой отдельные подразделения, сильно обрабатывая огнем артиллерии и бомбовыми ударами авиации перед атакой намеченный для наступления пункт.
Гуртьев успел хорошо изучить тактику врага и безошибочно определять его ближайшие планы. Разгадал он их и сейчас. К полудню Чамов доложил об исполнении приказа.
Вдруг на нашем участке началась бешеная стрельба. Это немцы нажимают на полк Кушнарева.
— Держитесь, майор! Немцы сейчас прекратят атаку. Не волнуйтесь, — говорит полковник.
И снова не ошибся. Противник перебрасывает силы к Чамову, а здесь успокаивается.
Ждем час, другой. Гитлеровцы вымотались, пехота уступила место артиллерии, та усердствует.
Медленно опускается ночь, теперь горящий город особенно страшен. Всюду языки пламени, всюду дым.
— Ну, капитан, можно и до дому, — говорит Гуртьев. — Вечером с левого берега пополнение должно прийти. Надо встретить.
«Пополнение» — какое громкое название. Кажется, вот выгрузятся из катеров несколько тысяч человек. Какое там! Придет сотня, и то отлично. Порой даже в голову закрадываются тревожные мысли. Неужто совсем обезлюдели?
В штольне застаем комиссара дивизии старшего батальонного комиссара Свирина, широкоскулого, добродушного силача, с крутым, удивительно крепким подбородком. Взгляд его тоже крепкий, волевой. Человек требовательный, но доброй души. Комдив и он понимают друг друга с полуслова, они сработались хорошо. Свирин прекрасно умеет помогать Гуртьеву, умеет завоевать любовь солдат.
— Где же пополнение? — спросил Гуртьев Свирина.
— На подходе, так доложили, а сегодня я не ездил на левый берег.
Полковник изучающе посмотрел на утомленное лицо собеседника и вдруг спросил:
— Опять в окопах ночевали?
— Ничего не поделаешь, — улыбнулся комиссар.
— И в контратаку ходили?
— Было.
— Эх, Афанасий Матвеевич, не бережете вы себя.
— А вы, Леонтий Николаевич? — ответил Свирин.
— Нет, я берегу, сегодня я, например, целый час спал. Глупо растрачивать последние силы.
…Наступала ночь. Холодело. С севера, из-за черных скелетов заводских корпусов, то и дело налетал неистовый ветер. Он гудел в остатках дымоходов разрушенных домов, со скрежетом рвал с крыш железо.
— Время подходящее, — заметил Гуртьев. — Когда фрицы улягутся, действуйте, капитан, и помните: «язык» необходим.
Описывать поиск подробно, пожалуй, не стоит. Тема не нова и не особенно интересна. Как всегда, обстреляли из пушек место нападения; как обычно, сильно шумела группа отвлечения, а группа захвата — тройка моих друзей — действовала стремительно, в один бросок. Ахметдинов, Сахно и Чуднов выполнили задание.
Воспользовавшись давно облюбованным лазом среди развалин, они проползли так, что ни один камень не упал, ни один шорох не раздался. Потом вся тройка заползла в окопчик гитлеровского сторожевого охранения. Там всегда находились два солдата. Ахметдинов знал их прекрасно, недаром он с заводской стены не раз наблюдал за ними. Он знал, прийти им на помощь не успеют. Между ними и фашистской передовой — развалины, а потому действовать можно почти наверняка. Успех решила внезапность действий. Прежде чем враги опомнились, разведчики проникли в окопчик и вытащили оттуда огромного эсэсовца.
— Сопротивлялся сильно, и дрался, и кусался, — жаловался Ахметдинов, показывая рваную рану на руке.
— А фриц живой? — испуганно спросил я, глядя на лежащего на полу безжизненного эсэсовца.
— Живехонек, только перетрусил чуток, — улыбнулся разведчик, толкнув ногой гитлеровца.
Эсэсовец поднялся. Глядя на его испуганное лицо, я не испытывал ненависти. Скорее, родилось другое: жалость, смешанная с презрением. Смотрел я на белобрысого, упитанного верзилу и думал: ему тоже, вероятно, надоела война, сейчас, кроме страха за свое существование, в нем ничего нет. Даже не верилось, что подобный телок оказывал сопротивление. Человек, стоявший передо мной по команде «Смирно», тянулся в струнку, выражая лишь предельную угодливость. Мне думалось, прикажи ему стрелять по своим, ей-ей запалит.