— Странности… — Шевелев взялся за мочку уха. — У Вовы иногда денег не было, свободного времени не было, покоя в душе. А со странностями у него был полный порядок, просто девать некуда.
— Что с вами случилось на Караташе?
— Не с нами — с ним.
— Но что-то случилось?
Шевелев потеребил ухо и сказал неохотно:
— Чуть не погиб он там.
— Слушаю тебя.
— «Слушаю тебя»… — Шевелев отпустил ухо. — Ну слушай. Это в ущелье Актру. Там есть маршруты категории пять бэ. Высоты небольшие, акклиматизации не требуют. В смысле расположения гора очень удобная, от лагеря до начала маршрута — полчаса ходу. Когда мы пришли на место, то там была группа из Кемерова. Они уже все отработали и собирались уходить. Мы переночевали и сделали один маршрут — хоженый, нетрудный. А вечером Вова сказал, что второй маршрут он сделает соло. Из лагеря склон просматривался на всем протяжении, я рассчитывал видеть Вову в оптику весь день.
Гаривас допил чай, сполоснул кружку из пластиковой бутыли, встал и надел рюкзак.
— Паш, до вечера, — сказал он.
— Давай, — сказал Шевелев. — Что на ужин хочешь?
— На ужин… Фуа гра, седло козленка со шпинатом и бордо урожая восемьдесят восьмого года. Седло козленка туши на медленном огне, с кориандром и чесноком.
— Кишкоблудство страшнее наркомании. — Шевелев ввинтил прорезиненную антенну в рацию «Kenwood». — Макароны с тушенкой будешь?
— Буду.
— Хорошего дня.
— Спасибо.
Гаривас пошел по тропе между валунов, позвякивая гроздью шлямбуров.
— Около восьми он начал, к двенадцати прошел первый бастион, до двух шел с опережением плана. А потом начались неприятности. Сначала срыв в двух метрах выше крюка, потом закладка вылетела. Там плитообразные сланцы с обратной направленностью, они легко отваливаются. Этот участок он обрабатывал долго, и тогда я первый раз ему сказал, чтоб он сворачивался. Но тут он вышел на монолит и пошел быстрее.
Шевелев присел на корточки возле треноги с монокуляром.
— Вова! — сказал он в рацию. — Вова! Прием!
— Да, Паш, слушаю, прием.
— Вова, все, хорош. Ты уже по времени можешь не уложиться. Начинай спуск. Прием.
— Паш, все нормально, у меня сейчас очень приятное лазанье. Хороший монолит, калиброванные щели под закладки, иду быстро. Прием.
— Вова, ты в темноте спускаться хочешь? Прием.
— Тут вправо полка, в обход жандарма. Я по ней попаду на гребень метров на двести ближе к верху. Тогда спокойно успеваю. Прием.
— Неправильно себя ведешь. Прием.
— Все в порядке. До связи.
— А дальше он опять попал на сложный участок и там застрял уже по-взрослому. Проковырялся два часа, и я ему сказал серьезно…
— Вова! Прием!
— Да, Паш. Прием.
— Все, хорош! Тебе приключений надо? Начинай спуск. Прием.
— Ладно, ладно. Понял.
— А дальше один к одному.
— То есть? — спросил Бравик и взял из вазочки сушку.
— Погода испортилась. Резко похолодало, пошел дождь, потом снег. Из-за этого стемнело раньше обычного.
Налетел ветер, и сразу начался ледяной дождь. Ветер усилился, дождь превратился в снежную крупу, темнело. На палатку, кострище, снарягу летел косой снег, он быстро покрывал камни и низкие кусты. Шевелев снес в палатку монокуляр, чайник и полиуретановые коврики.
— Такого резкого похолодания я не видел много лет, обычно сентябрь там теплый. Но где тонко, там и рвется. Вова застрял на стене — естественно, тут же рухнула погода. И Вова схватил холодную.
— Это как?
— Холодная ночевка. Когда обстоятельства не позволяют спуститься в лагерь. Где застало темное время — там и ночуешь. В лагере было где-то минус шесть. Сильно дуло. Палатку трепало — боже ж мой. Можно представить, что творилось на стене. При таком ветре там могло быть под минус пятнадцать. Спускаться в такую погоду и в темноте — смерти подобно.
Палатка ходила ходуном. На спальнике лежал фонарик, конус света выхватывал карту маршрута, каску и кеды.
— Вова, ты как? Прием.
— Сильно дует. Холодно. Сейчас забью шлямбуры, закреплюсь… Все нормально, переночую. Прием.
— Извини, я фуа гра пересолил. Прием.
— Ни хрена тебе нельзя доверить. Как ребенок, ей-богу. Прием.
— Закрепись, сунь ноги в рюкзак. Все застегни, карманы застегни. Прием.
— Давай, давай, учи меня… Прием.
— Рацию выключи, береги батарею. Через час связываемся. Понял? Через час. Прием.
— Понял. Через час.
— В полдвенадцатого пришли кемеровчане, они днем видели, как Вова поднимался. Но это так — этика… Ночью они ничем помочь не могли. Пришли из вежливости, меня подбодрить.
Шевелев пил чай из крышки термоса, ветер трепал палатку. Послышались шаги по камням, кто-то поднял «молнию» и позвал:
— Але! Привет москвичам!
Шевелев сказал:
— Здрасьте. Заходите.
В палатку, теснясь, забрались двое. Один был в очках, долговязый, со шкиперской бородкой. Другой плотный, маленький, в сванке.
«Пат и Паташон, — подумал Шевелев. — Сейчас про Вову спросят».
— Чай будете? — сказал он.
— Спасибо, почаевничали уже, — сказал Пат.
От него сильно несло потом и табачным перегаром.
— Погодка! — сказал Паташон и усмехнулся, как красноармеец Сухов. — Ха!
— У вас все спустились? — спросил Шевелев.
— Мы вчера закончили, — сказал Пат и по-турецки умостился на спальнике. — Сегодня фотки поснимали, погуляли. Тут водопад красивый недалеко.
— У тебя товарищ сейчас на стене, да? — сказал Паташон.
— Да. Будет ночевать.
— Худо, — сказал Пат. — Ебанешься, какая погода.
— Как одет? — спросил Паташон. — Пуховик?
— Гортекс на тонкий свитер.
— Худо, — повторил Пат.
— Спальник? — спросил Паташон.
— Не взял.
— Шапка?
— Каска только.
— Ну вы даете, москвичи! — укоризненно сказал Пат.
— А чо «москвичи»? Причем тут «москвичи»? — огрызнулся Шевелев. — Сам видишь, что с погодой. Днем-то было, как в Крыму.
— Связь есть? — спросил Паташон.
— Я сказал, чтоб он батарею берег. Связь каждый час.
— Ладно. Если что понадобится — приходи, — сказал Пат.
Кемеровчане выбрались из палатки.
— Спасибо, ребята, — сказал им вслед Шевелев.
— Да хули «спасибо», — отозвался снаружи Паташон. — Если б могли помочь как-то… Молись, москвич. Утром не спустится — выходим на спасработы.
— Совсем нельзя помочь в такой ситуации? — спросил Бравик.
— Ночью нельзя. Разве что — волшебник в голубом вертолете… Мужик правильно сказал: молись. Я всю ночь молился.
Пронизывающий ледяной ветер выл, натягивая шнуры. Гаривас закрепился на трех шлямбурах, но ветер полоскал его, как полотенце. Гаривас поднял и затянул капюшон, лицо обвязал платком, кисти спрятал в рукава. Он висел на шлямбурах, вокруг было черно, сек снег.
— Да, это не семитысячник, — сказал Шевелев. — Но люди и ниже гибнут. В лагере ночью было до минус десяти. Значит, на стене — под минус двадцать. Да с ветерком.
Шевелев посмотрел на светящийся циферблат, взял рацию.
— Вова, какие твои дела? Прием.
— Греюсь… — прохрипел Гаривас. — Все нормально. Прием.
— Двигайся, насколько можно. Все время двигайся. Прием.
— Давай, учи меня, учи… Ты только не вздумай за мной пойти. Прием.
— Кемеровчане приходили. Как начнет светать — будем к тебе подниматься. Прием.
— Там видно будет. До связи.
— Он там провисел почти десять часов. Страшное дело. Я его вызывал в три часа ночи — он не ответил. Потом сказал, что боялся не удержать рацию. Тяжко ему пришлось. Я как-то ночевал на шести тысячах, но у меня были горелка и пуховик. До рассвета я не утерпел, еще затемно пошел к подножью. Кемеровчан не стал звать. Я знал, что они и так подтянутся, когда рассветет. Думал: как что-то видно станет, начну подъем, пойду по его крюкам.
В утренних сумерках Шевелев подошел к подножью. Вдруг он услышал тихий скрежет, стук металла о камень, звяканье. По склону, шатаясь, полушел-полувалился Гаривас. Шевелев подхватил его, стащил с плеч рюкзак, бросил на камни.
— Пошли, пошли, быстренько, быстренько… — говорил Шевелев, сводя Гариваса вниз. — Все бросаем… Я потом поднесу…
Он уложил Гариваса в палатку, стащил ботинки, переодел в сухое. У Гариваса стучали зубы, тряслись руки. Шевелев свитером растер Гаривасу кисти, натянул на его ноги вязаные носки, налил в крышку термоса чай, добавив туда коньяка. Гаривас глотнул, закашлялся. Шевелев вынул из аптечки тюбик солкосерила, намазал Гаривасу нос, губы и виски, помог залезть в спальник. Гаривас, вздрагивая, съежился в мешке, что-то бормотал, всхлипывал, стучал зубами. Шевелев вылез из палатки, развел горелку, заварил свежий чай. Послышались шаги, по тропинке подошли Пат, Паташон и еще двое — все в пуховиках и со снарягой.
— Ну чего? — сказал Пат. — Готов? Пошли.
— Здравствуйте, — сказал Шевелев. — Не надо идти, обошлось. Он только что спустился.
— Да ладно? — изумленно сказал Паташон и посмотрел в сторону скрытой сумраком стены. — Ни хера себе!
— Врача бы, — сказал Шевелев. — Он поморозился.
— Я врач, — сказал мужчина с плоским азиатским лицом. — Посвети.
Они влезли в палатку, Шевелев включил фонарик. Врач расстегнул спальник и взял Гариваса за запястье.
— Как себя чувствуете? — громко спросил он. — Дышать не трудно? Руки-ноги чувствуете?
— Все хорошо… — прошептал Гаривас, стуча зубами. — Спасибо… Спать буду… Спасибо…