— Ну что ты мне воду даешь, как следователь на допросе… Она достала из стенного шкафа бутылку водки, плеснула в чашку и выпила.
— Welcome to club, — сказал Гена и подмигнул.
Ольга улыбнулась сквозь слезы.
— Мы ничего не знали про транквилизаторы, — сказал Бравик.
— У него с журналом не всегда было гладко, — сказал Гена. — То и дело уходили авторы — он не раз говорил. И он все время конфликтовал с акционерами.
— Ой, я тебя умоляю… — Ольга слабо махнула рукой. — Он замечательно ладил с акционерами. А его фрондерство только делало журнал прибыльнее. Володя никогда не переступал черту, уж вы мне поверьте. Он знал, где надо остановиться.
Гена упрямо сказал:
— Он работал как каторжный. Постоянная нервотрепка, недосып. И журнал он вел на грани фола. Одно интервью с Нетаньяху чего стоило. Я взял в руки тот номер и сразу подумал: Вова, наверное, очень хочет, чтоб ему героина в багажник насовали.
— Какой номер? — опасливо спросил Бравик. — Ты о чем?
— Августовский номер, за прошлый год. Где интервью с Нетаньяху. Там прямо на обложке было: «В Кремле клеймят кавказских террористов, но на правительственном уровне принимают арабских».
— Ерунда… — Ольга высморкалась в салфетку и села. — Его работа тут ни при чем. Он просто сходил с ума. Закрывался в кабинете, накачивался виски с радедормом и часами лежал как мертвый.
— И ты не потребовала объяснений? — спросил Гена.
— Это Маринка может требовать от тебя объяснений. А Володя со мной разговаривал, как со слабоумным ребенком. У него на все был один ответ: ты не поймешь. После того как я вызвала «скорую», он вообще запретил мне заходить в кабинет.
— Когда это ты вызывала «скорую»? — спросил Гена. — Зачем ты ее вызывала?
— А кого мне было вызывать? «Пиццу на дом»? Он девять часов пролежал на диване и ни на что не реагировал.
— Когда это началось? — спросил Бравик.
— Вот после Караташа и началось.
— То есть он напивался и спал?
— Это был не сон. Он лежал на спине с полузакрытыми глазами и ни на что не реагировал. Можно было кричать, тормошить, хлестать по щекам — без толку. А через несколько часов он приходил в себя, дул сладкий чай большими кружками и много ел. И понимаете… Понимаете, он при этом не выглядел похмельным или больным. Он выглядел, как человек, который заснул в одном месте, а проснулся в другом. Он ходил по квартире и рассматривал ее, как будто видел впервые. Бродил по кабинету и, как слепой, трогал руками предметы. Бормотал какую-то бредятину и трогал книги, проигрыватель, лампу. Брал свой свитер и нюхал его. Господи, видели бы вы это… Представьте, что человек вдруг берет в руки какую-то обычную вещь и восхищенно ее разглядывает.
Гаривас, по пояс голый, сидел на краю ванны и держал в руке бритвенный станок. Он держал его, как цветок, как хрупкую драгоценность, и медленно поворачивал в пальцах.
— Боже, какое чудо… — прошептал он.
Скрипнула паркетная плашка, Гаривас обернулся и увидел испуганные глаза Ольги.
— Новые лезвия все забываю купить. — Он поставил станок в стакан с зубными щетками. — Тебе в ванную нужно?
— А что он бормотал? — спросил Бравик.
— Всякую бессмыслицу. Например: «а костюмчик-то, костюмчик шевиотовый». А как-то раз сказал: «мудачье и дармоеды — что копы, что федералы»… Но самое страшное это то, как он ни на что не реагировал.
Гена посмотрел на Бравика и сказал:
— Диабетическая кома? Эпилепсия?
— Глупости, глупости… — Бравик поморщился. — Диабета у него не было, да и не так это выглядит. И это не эпилепсия. Возможно, какое-то очаговое поражение с синкопальными явлениями… Не знаю.
— Ты подумал, что это были какие-то приступы? — скептически сказала Ольга. — Нет, Бравик, он это проделывал сознательно. Первый раз это случилось за год до нашего развода. Я уезжала на дачу, он снес сумку к машине.
Гаривас положил сумку в багажник и сказал:
— Позвони мне завтра.
— Конечно. — Ольга поцеловала его в щеку. — А сегодня?
— Я выключу телефон, ну его к черту. Мне надо сосредоточиться, у меня материал про госкорпорации. Как говорят у нас в редакции: «за создание госкорпораций» — это тост или приговор?
— Володь… — Ольга нахмурилась. — Володь, ты же знаешь, я этого не люблю. Мало ли что… Не выключай телефон, пожалуйста.
— Включу в девять, — покладисто сказал Гаривас. — И сам позвоню. Зуб даю.
— Да уж, позвони. Пожелай ему спокойной ночи. Я в прошлую субботу его укладывала, а он говорит: папа не сказал «спокойной ночи». И мы стали звонить тебе, чтоб ты сказал «спокойной ночи».
— Я сейчас зарыдаю. — Гаривас прихлопнул багажник. — Вы позвонили, а я проводил летучку. Сказал Витьке «спокойной ночи, заинька», а потом накачал Владика с Янгайкиной, они сидели до пяти утра. Теперь авралы у нас называются «спокойной ночи, заинька». Теперь это производственный фольклор.
Когда Ольга выехала на Рязанку, позвонила мама.
— Оленька, мы вот только добрались.
— Господи, вы пять часов ехали, что ли?
— Я потому и звоню. Мы ехали четыре с половиной часа, у папы поднялось давление, а Витю укачало. — Мама трагично добавила: — За Гжелью его вырвало.
— Дай ему церукал.
— Оленька, ты сегодня не езди, не надо.
— Да я уже на Рязанке, — растерянно сказала Ольга. — У меня продукты в багажнике, рассада…
— Оленька, разворачивайся, пробки просто чудовищные. Егорьевское шоссе стоит до самой Гжели. Поезжай завтра, с утра.
— Ну хорошо… Тогда мы приедем завтра, вместе с Володей.
— Купи шланг для полива, метров пять. Я высадила за гаражом флоксы.
— Только не пили Володю про сортир, ему сейчас не до этого.
— Оленька, но сортир уже сгнил! Он просто сложится на кого-нибудь со дня на день! Вот ты будешь писать — а он на тебя сложится!
— Мама, давай этим летом пописаем в прежнем сортире.
— Он качается, мне страшно туда заходить!
— Ты храбрая женщина и продержишься до октября.
— Вам с Володей совершенно наплевать на дачу! Мы с папой выстроили ее чудовищными усилиями! На этом месте было болото, папа корячился как раб египетский, а вы объявились на все готовое…
— Я это слышала сто сорок раз. Вы строили дачу, как Петербург, а мы только жарим шашлыки. А гараж построился сам собой. И колодец тоже вырылся сам собой. И крышу перекрыл не Володя, а дядя с улицы. Все, мама, целую. До завтра.
Через полчаса Ольга вошла в квартиру и громко сказала:
— Володь, я вернулась! Позвонила мама, сказала, что Егорьевское шоссе стоит насмерть…
Она сняла туфли и прошла в комнату. Гариваса там не было.
— Володь! — позвала Ольга. — Ты где?
Она открыла дверь кабинета и замерла.
Гаривас ничком лежал на диване — неестественно прямо, оцепенело, с полуоткрытыми глазами.
Ольга потрогала Гариваса за плечо и тихо позвала:
— Володь… Ты спишь?.. Вовка! — Ольга затрясла Гариваса за плечо. — Господи, ты меня пугаешь!.. Что с тобой?! Очнись!
Из-под полуопущенных век Гаривас невидяще глядел в потолок. Когда Ольга схватила его за плечо, голова безжизненно качнулась.
Ольга прижала ладони ко рту и заморгала. Потом взяла Гариваса за запястье, нашла пульс, артерия билась ровно и сильно. Ольга заходила по кабинету, подняла трубку, быстро набрала номер.
— Здравствуйте… Пожалуйста, Григория Израилевича.
Ольге ответили: он в операционной, что-нибудь передать?
— Нет, спасибо. Я перезвоню… Спасибо.
Она опустила трубку и наткнулась взглядом на блистер с таблетками. Рядом стоял стакан, на дне оставалось немного виски. Ольга взяла блистер — две лунки были пусты.
— Господи, ну что же это… — в отчаянии прошептала Ольга и помахала ладонью перед лицом Гариваса. — Вовка, да очнись же!
Лицо Гариваса оставалось неподвижной маской. Ольга села на пол и обхватила руками колени. Так она просидела больше часа. За окном начало смеркаться. Ольга встала, пошла на кухню, включила свет, открыла стенной шкаф, взяла бутылку виски, скрутила пробку, отхлебнула из горлышка, закашлялась и запила водой из стеклянного кувшина. Она выкурила сигарету, погасила окурок в половинке жемчужной раковины и вернулась в кабинет. Гаривас лежал в прежней позе. Ольга опять взяла его за запястье и жалко заскулила. Она несколько раз поднимала телефонную трубку и вновь опускала ее на рычажки, ходила по кабинету, опускалась на колени перед диваном, гладила Гариваса по щекам, прислушивалась к его дыханию. Через час она выдавила из блистера таблетку, проглотила, не запивая, вернулась на кухню и опять закурила. Прошло часа два или три, за окном было темно, Ольга спала за столом, уронив голову на руки. В жемчужной раковине лежали четыре окурка. В кабинете скрипнул диван, послышался кашель. Ольга вздрогнула и подняла голову. В коридор, шаркая, вышел Гаривас. Выглядел он неимоверно усталым. Не сонным или похмельным — а измотанным донельзя. Он повернул голову и встретился взглядом с Ольгой.
— Ты это… — Он потер ладонью лицо. — Оль, ты вернулась, что ли?
Ольга резко встала, опрокинув табуретку.
— Погоди… Ты почему дома? — Гаривас посмотрел на пепельницу. — Слушай, хватит столько курить!
Ольга порывалась что-то сказать, но не могла.
— Тебя там Витька ждет, а ты вернулась… — Гаривас посмотрел на наручные часы. — Елки-палки, два часа!
Он отстранил Ольгу и поднял табуретку.
— Ты лежал, как мертвый! — прошептала Ольга. — Вова!.. Я же… Ты ведь…
— Устал, понимаешь, как собака, — сказал Гаривас. — Немножко выпил, думал поспать часок. Оль, у меня работы море…
— Иди ты к черту! — закричала Ольга. — Ты лежал как мертвый, я чуть с ума не сошла!
— Ну полно тебе. Заснул, бывает… Говорю тебе: очень устал.
— Врешь, — тихо сказала Ольга, — так не спят.
— Слушай, будь другом, завари чай… — Гаривас зевнул так, что щелкнула челюсть. — И пожарь картошку, ладно?