Кэрол сделала недовольную гримасу.
— Что стало с братьями Шурике? — спросил Шель.
— Уехали в Испанию. У них, как оказалось, был довольно крупный счет в одном из мадридских банков.
— Дальновидные деятели.
— Да. Крейслейтера Шурике уже нет в живых, два года назад он скончался в Барселоне от инфаркта. Зато его брат спокойно доживает свой век. Увы, у нас нет приманки, чтобы вытащить его оттуда. Мы преследуем этих негодяев всюду, где только можно, но многим все же удалось уйти от наказания.
— Значит, подвал не содержал никакой «мрачной» тайны?
— Насколько мне известно — нет. А почему ты спрашиваешь?
— У меня была сегодня любопытная, но довольно неприятная встреча с неким Лютце.
— Это позор Гроссвизена, — сказала Кэрол. — Выпьем за его здоровье! — Она встала, поправила платье. — Беседуйте, не буду вам мешать. Пойду приготовлю поесть, вы, наверное, проголодались? — и вышла, не дожидаясь ответа, напевая мелодию, которую в тот момент передавали.
Шель искоса посмотрел ей вслед. Джонсон заметил его взгляд и нахмурился.
— Встреча с Лютце не могла быть приятной, но объясни, пожалуйста, что в ней было любопытного? — спросил он торопливо.
— Лютце был хорошо знаком с Леоном, не так ли?
— Они встречались, но что их связывало, одному богу известно, — Джонсон пожал плечами. — Между ними не было ничего общего. Один — запойный пьяница, все помыслы которого сосредоточены на том, как добыть деньги на бутылку шнапса. Другой — психопат и, кстати сказать, трезвенник.
— И все же Лютце пользовался доверием Леона? Джонсон кивнул:
— По-видимому, да.
— Лютце во время нашей встречи был очень пьян, и поэтому беседу трудно назвать полноценной. Но в его невнятном лепете меня поразила одна фраза. Он сказал: «Леон оставил чемодан, чемодан из подвала». Увы, больше мне ничего не удалось выведать. Я отвел его в блиндаж. Там у него начался тяжелый приступ белой горячки, и он, должно быть, лежит в беспамятстве до сих пор. Что могли значить его слова, Пол?
— Это в самом деле любопытно! — Американец смотрел на экран телевизора. — Любопытно! Неужели Леон раскопал что-нибудь? Но подвалов много. А у нас это слово сразу ассоциируется с «нашим» подвалом.
— Ведь Леон был одним из нас.
— Ей-богу, не понимаю, в чем дело. Надо бы посмотреть, нет ли там в блиндаже этого чемодана.
— По-моему, если он вообще и существует, то в блиндаже его нет.
— А где же он может быть?
— Не знаю. Я думал не об этом, а о содержимом чемодана и о том, не имеет ли оно отношения к смерти Леона.
— Предполагать, что Леон узнал что-то важное и затем покончил с собой, нелогично.
— Ты прав, Пол. Его странное самоубийство опровергает все возможные предположения. Нужно непременно получить от Лютце чемодан, только он может пролить свет на это дело.
— У тебя есть какой-нибудь план?
— Я оставил Лютце записку о том, что хочу с ним поговорить. Моя фамилия ему известна. Леон, должно быть, рассказывал обо мне. Я пойду к нему…
В дверях появилась Кэрол.
— Вы еще не кончили? Тогда беседуйте и закусывайте одновременно, — она сняла с подноса тарелки с хлебом, ветчиной, холодным мясом и разными аппетитными закусками.
Шель извинился и вышел в ванную. Оттуда он слышал, как Кэрол возится на кухне. Из комнаты донесся голос Джонсона. «Он что, говорит сам с собой?» — подумал Шель.
Когда он вернулся в комнату, американец затягивал штору на окне.
— Садись, Ян, — пригласил он, — и отведай наших лакомств.
— Да, да, прямо из банок, — добавила Кэрол, входя.
Мужчины, поглощенные своими мыслями, ели быстро и нетерпеливо. Однако, раскупорив бутылку вина, они повеселели. Кэрол начала убирать со стола.
— Я вам разрешаю беседовать еще четверть часа, — сказала она. — Через двадцать минут играет оркестр Карло Боландера. А так как мой муж не танцует, то я назначаю вас своим партнером, герр Шель… Знаю, знаю! — засмеялась она, видя смущенное лицо Шеля. — «Я плохой танцор», ведь вы это хотели сказать? Ничего. Берусь вас научить. Бесплатно! — Выходя из комнаты с грудой тарелок, Кэрол добавила повелительным тоном: — Итак, беседуйте! Раз, два, три!
Джонсон принужденно улыбнулся.
— Что ж, воспользуемся предоставленной нам четвертью часа, — сказал Шель. — У тебя найдется немного времени завтра утром?
— Чтобы пойти к Лютце?
— Да.
— Разумеется, я пойду с тобой. Это дело начинает мне казаться интересным.
— Прекрасно. Слушай дальше. Я посетил сегодня также доктора Менке.
— А его-то зачем?
— Мне хотелось узнать побольше о Леоне.
— И что же достопочтенный доктор Менке?
— Что он за человек, Пол?
— Старый чудак, принявший театральную позу патриарха. И вместе с тем опытный, преуспевающий врач.
— Гм, он прочел мне краткую лекцию о болезни Леона; говорил толково, сжато и с большой уверенностью, но…
— Но что?
— Его глаза… Впрочем, это неважно… — Шель погасил окурок и взглянул в сосредоточенное лицо хозяина дома. — Я отрекомендовался как Ян Шель из Польши. Рассказал, что был другом Леона Траубе и что ты можешь подтвердить мои слова. Но меня насторожило одно. Во время нашей беседы Менке спросил, руководствуюсь ли я интуицией. Я сказал, что обладаю шестым чувством, на что он саркастически заметил, что для моей профессии это необходимо. Понимаешь, Пол? Доктору Менке, которого я вижу впервые в жизни, известна моя профессия!
— Ты не спросил, откуда?..
— Конечно, нет.
— Странно, очень странно. — Джонсон задумался, но тут же хлопнул себя рукой по лбу. — Ты знаешь, Леон мог ему рассказать, что ждет твоего приезда, и упомянуть попутно, чем ты занимаешься. Ведь Лютце тоже знал о тебе.
— Верно, — согласился Шель. — Пожалуй, это объяснение. Но если он слышал обо мне раньше, то зачем ему было спрашивать, кто в Гроссвизене знает меня?
— О, Менке — старый позер и формалист!
— И еще одно…
— Что именно?
— В саду у доктора меня встретил странный тип…
— Знаю, это Гюнтер. Садовник, шофер и вообще правая рука старика.
— Грубиян. Он держал себя со мной возмутительно.
— Это меня не удивляет. К доктору почти ежедневно поступают жалобы на него.
— Почему же он его не уволит?
— Их что-то связывает, но подробностей я не знаю. Гюнтер беззаветно предан старику.
— А разве Менке…
— Не сплетничайте, друзья мои, — сказала Кэрол, входя в комнату. — Какое преступление совершил этот седовласый клоун?
Шель повернулся к ней. Она остановилась, чувствуя на себе его восхищенный взгляд. Воцарилось неловкое молчание. Джонсон сидел с угрюмым видом, вокруг рта у него обозначились гневные складки.
— Мы говорили о докторе Менке, — начал Шель, чтобы хоть что-нибудь сказать и разрядить атмосферу.
— Да, я слышала. В Гроссвизене его называют дедом Морозом с рыбьими глазами.
— Очень метко!
— Он уговаривал меня участвовать вместе с ним в святочном представлении — в костюме черта…
— Идеальная роль для тебя, — буркнул Джонсон.— Могу тебе одолжить рога.
— Успокойся, старина! Я это выдумала, чтобы отвлечь вас от вашего подвала.
Она протиснулась между столом и коленями Шеля, положив ему руку на плечо, когда он попытался встать.
— Господин помощник прокурора, — обратилась она к мужу. — Вы забываете о своих обязанностях. Рюмки не налиты.
Джонсон поднялся.
— Что ты будешь пить: бенедиктин, шерри-бренди или смирновскую водку?
— Мне принеси шерри, милый! — попросила Кэрол. Когда муж вышел из комнаты, она кокетливо взглянула на гостя.
— После скольких рюмок вас удается расшевелить?
— Смотря когда. Я выпиваю редко, но голова у меня крепкая. Да и не знаю, следует ли мне особенно «расшевеливаться».
— Вы что, боитесь? — она лукаво подмигнула ему. Шель почувствовал себя неловко. Ему не хотелось стать причиной супружеской ссоры. К счастью, вернулся. Джонсон. Ставя на стол бутылки и рюмки, он спросил:
— Тебе с водой или со льдом?
— Если можно, чистую.
— Ну да, — заметила Кэрол. — Вы, поляки, не разбавляете водку.
Диктор объявил:
— Сейчас перед телезрителями выступит знаменитый оркестр Карло Боландера.
— За здоровье деда Мороза! — сказала Кэрол, раздав рюмки.
Комната наполнилась звуками ритмичной танцевальной мелодии. Вино было замечательное, и по всему телу Шеля растекалось приятное тепло. Кэрол бросила ему призывный взгляд. Темпераментные звуки оркестра действовали возбуждающе. В комнате становилось все жарче…
* * *
Шель лежал в постели в темной комнате на Эйхенштрассе. Сквозь открытое окно врывался прохладный ветерок и шевелил полинявшую занавеску.
Впечатления минувшего дня не давали ему уснуть. В памяти, как в калейдоскопе, одни за другими, возникали и исчезали картины и ощущения, толпились обрывки мыслей, уступая место все новым волнам воспоминаний.
Кэрол! Молодая, красивая, изящная… Они танцевали весь вечер так, словно им никогда не предстояло разлучаться. Только когда смолкли звуки последнего танго, они неохотно вернулись к столу.
Шель глубоко вдохнул воздух. Его огорчало, что он расстроил Джонсона своим поведением. Пол много пил, становился все угрюмее и, наконец, погрузился в упрямое, сердитое молчание.
Поздно ночью он проводил Шеля. Приятели холодно попрощались, и американец ушел обиженный и сердитый. «На черта мне сдалось все это: и Гроссвизен, и Пол, и Лютце? — подумал Шель. — Уеду завтра, и все будет кончено».
В голове у него зашумело, мысли рассеялись. Очертания мебели расплылись, картина с мельницей превратилась в бесформенное пятно.
Засыпая, Шель опять думал о Кэрол.
Коричневый
фибровый
чемодан
Тихие ночные часы проходили один за другим. Шель видел тяжелые сны и беспокойно ворочался с боку на бок.
Проснулся он усталым и разбитым как раз в тот момент, когда тщетно пытался убежать от большеголового паукообразного существа с глазами, укрепленными на столбиках. Освобождаясь от ночного кошмара, Шель медленно возвращался к действительности. В висках стучало, язык был сухим и тяжелым.