— Увы, Ян, не можем, — тут же откликнулся Джонсон.— Не знаю, слышал ли ты? Леона вчера похоронили.
— Да, я был на Эйхенштрассе и говорил с фрау Гекль, его хозяйкой.
— И ты знаешь, как это произошло?..
Шель кивнул. Играя пивной кружкой, он добавил:
— Мы с Леоном переписывались.
— Неужели? Я от него ни разу не слышал о тебе. Он вообще был скрытен. Ну, и что же он писал?
— Последнее известие я получил два месяца назад. — Шель достал письмо и протянул его Джонсону со словами: — Прочти и скажи, что ты об этом думаешь.
К столику подошла официантка, полная блондинка с веселыми глазами.
— Не угодно ли еще пива?
— Выпьем, Ян?
— Да, пожалуй.
— Принеси нам две кружки, — попросил Джонсон и принялся читать письмо. Кончив, он с сомнением покачал головой: — Фантастика! Бедняга Леон!
— Как понять это письмо, Пол? — Шель с любопытством взглянул на него.
— Надеюсь, это не единственная причина твоего приезда в Гроссвизен?
— Нет, не единственная, но одна из главных. Согласись, что письмо звучит как крик о помощи.
— Внешне — да. Могу ли я сказать тебе всю правду без обиняков?
— Разумеется.
— Леон Траубе в последние годы жизни был не совсем вменяем. Печально, но факт.
— Что? Как же это случилось? Говорят, он болел?
Светловолосая официантка принесла пиво, поставила его на картонные кружочки и ушла, покачивая бедрами. Приятели снова закурили.
— Леон был тяжело болен, — рассказывал Джонсон, — и, по всей вероятности, умер бы естественной смертью еще в этом году. Но туберкулез был лишь одной из многих причин психического недуга.
— Странно, что Леон в письмах ни разу не упомянул о своей болезни.
— Он был очень скрытен и недоверчив. После войны мы не встречались, я вращался в совершенно другой среде, а он все стремился найти себе цель в жизни. Думаю, что это ему вряд ли удалось. Со временем он впал в депрессию, отвернулся от людей, замкнулся в себе. Когда выяснилось, что у него туберкулез, он окончательно потерял душевное равновесие. Узнав о его бедственном положении, я предложил ему материальную помощь. Леон вначале отказался, а потом принимал деньги как должное.
— А что ты думаешь об этом странном письме, Пол?
— По-моему, оно плод больной фантазии. С полгода назад у Леона появилась какая-то, по его мнению, ужасная, тайна. Ему казалось, что он окружен врагами, и вообще у него была настоящая мания преследования. Он боролся с призраками и в конце концов потерпел в этой борьбе поражение, потерял последние остатки здравого рассудка и покончил с собой.
Шель слушал внимательно. Логические доводы Джонсона объясняли странное стечение обстоятельств и рассеивали прежние подозрения.
— Ладно, — сказал он, — но хотелось бы знать, что все-таки заставило Леона написать мне подобное письмо.
— Понятия не имею. В последнее время он напустил на себя ужасную таинственность. Говорил о «темных силах», которые его осаждают, но я затрудняюсь повторять его мрачные монологи. Да и вообще Леона нет в живых. Если он и напал на след какой-то тайны, то нам уже все равно не выяснить, что это было.
— Вот именно, нет в живых! — буркнул Шель упрямо. — Интересно, как бы он объяснил свое письмо, будь он жив?
— Возможно, его дух посетит тебя в полночь и откроет свои тайны, — пошутил Джонсон.
— Послушай, Пол, не сочти меня навязчивым, но как объяснить, что Леон так ждал моего приезда и все же покончил с собой, зная, что я приезжаю?
— Ты хочешь, чтобы я понимал мотивы поведения душевнобольного? Такие люди в состоянии аффекта действуют вопреки самой элементарной логике.
— Допустим. Но Леон отправил мне два письма, и одно из них не дошло. Разве это не странно?
— Мы не знаем, отправил ли он оба. Он мог так написать для пущей убедительности. Не забудь, что сто марок были для него большой суммой, а двести — целым состоянием. Я убежден, что он отправил только то письмо, которое ты получил.
— Возможно, — согласился Шель без особого энтузиазма. — Остался еще только один вопрос.
— Именно?
— Побывав у фрау Гекль, я решил остановиться в бывшей комнате Леона. Старуха рассказала, что наутро после его смерти дверь в комнату была приоткрыта. Хотя… там испорчен замок и, чтобы закрыть, нужно крепко нажать, — произнося эти слова, Шель сознавал, насколько шатки и туманны его подозрения. Он пожалел, что вообще заговорил об этом. — Впрочем, все это несущественно, — заключил он. — Бедный Леон! Надеюсь, он находился под наблюдением врача?
— Конечно! Я сам привел к нему лучшего в нашем городе врача и платил за лечение.
— Какой-то доктор Нанке или Минке…
— Доктор Менке. Он не только крупный терапевт, но и специалист-психиатр.
— Фрау Гекль упомянула также… — начал Шель и остановился на полуслове. Что мог Джонсон знать о каком-то старом пьянице? Не имело смысла копаться в этих мелочах. — Значит, дело Леона Траубе следует считать закрытым? — спросил он после минутного молчания.
— Вне всякого сомнения. У нас своих забот предостаточно. Жаль, что мы не поддерживали связи, ты бы избежал разочарования.
— Ничего не поделаешь. — Шель взглянул на залитую солнцем зелень парка. — Хватит о Леоне. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном.
— В таком случае слово предоставляется тебе.
— Знаешь, Пол, подлинная цель моей поездки — собрать материал для очерка о ФРГ.
— Очерка на какую-нибудь конкретную тему?
— Нет. Мне бы просто хотелось к общим сведениям добавить пару зарисовок из повседневной жизни и, быть может, остановиться несколько подробнее на судьбе переселенных лиц…
— Ну, переселенцы — вопрос чуточку щекотливый. В последние годы сюда понаехало много людей, которые благодаря своей национальности рассматриваются как репатрианты. Их соблазнили перспективы больших пенсий, компенсаций и общего процветания. Эти люди — одна из серьезнейших наших проблем.
— В поезде я слышал, что близ Гроссвизена есть лагерь для таких лиц.
— Да, на Веберштрассе. Ты хочешь там побывать?
— Если можно…
— Вход туда свободен. Но у тебя может создаться неправильное представление. Этот лагерь не делает чести нашему городу.
Побеседовав еще немного, они вернулись в центр тем же путем, по которому пришли. Поравнявшись со зданием суда, Джонсон остановился.
— К сожалению, мне нужно вернуться на работу. В тринадцать часов слушается дело, которое я веду, заменяя своего начальника. Жаль, что я не знал о твоем приезде, мне давно уже не приходилось ни с кем беседовать так откровенно.
— Я не знал твоего адреса и не мог предупредить.
— Да, конечно.
Прощаясь, Джонсон пригласил Шеля зайти к нему вечером.
— Не знаю, удастся ли тебе приятно провести с нами время, — сказал он. — Это будет зависеть от многих обстоятельств.
Шель ушел в смятении. «Так всегда в жизни бывает, — философствовал он. — Готовишься к чему-то, строишь планы, заранее обдумываешь свои действия, а потом все получается не так».
Траубе! Великая тайна оказалась всего-навсего плодом больной фантазии. Это было бы смешно, если б не трагическая развязка. Шель взглянул на часы: начало второго. Пора обедать.
Он зашел в «Ресторан Шнайдера», реклама которого обещала посетителям, что они смогут «пообедать быстро и дешево». Продолговатый зал был почти пуст. На высоком табурете сидела женщина, причесанная и накрашенная под Бриджит Бардо. Она окинула вошедшего быстрым оценивающим взглядом и продолжала изучать меню, висевшее высоко над стойкой. Слева, у «играющего шкафа», стояла молодая пара. Девушка медленно жевала резинку, парень опустил монетку в отверстие автомата. «Fur immer dein»… [16]— запел слащавый тенор.
После обеда Шель решил повидаться с Лютце, о котором говорила фрау Гекль. Он спросил дорогу у прохожего и не торопясь пошел, осматривая витрины и изредка останавливаясь, чтобы прочесть заманчивые рекламы.
Следом за ним, на некотором расстоянии медленно двигалось такси. Табличка «свободен» была спущена. Водитель внимательно наблюдал за ничего не подозревающим журналистом.
Блиндаж находился на дальней окраине. Его железобетонная крыша торчала из земли — молчаливое напоминание о войне… Шель остановился на пороге, осваиваясь с темнотой, переходящей постепенно в серый сумрак. Сверху сквозь узкое отверстие просачивался тусклый свет.
Журналист стал понемногу различать предметы: большой прямоугольный ящик, похожий на шкаф, низкий топчан рядом с ним. Сколоченный из досок стол. От высоких серых стен веяло холодом и пустотой.
— Герр Лютце! — голос ударился о стены и вернулся, искаженный эхом.
Никто не шевельнулся, не ответил.
«Наверное, он в городе», — подумал Шель.
Он вышел на шоссе и беспомощно оглянулся кругом. Рядом не было никакого жилья, но вот вдалеке появился велосипедист. День был теплый и солнечный, от лугов шел бодрящий запах свежей зелени. Шель взглянул на безоблачное небо и подумал с внезапной тоской, что то же небо простирается над Польшей…
Велосипедист поравнялся с ним, и Шель узнал форму почтальона. На багажнике лежала объемистая сумка.
— Одну минуточку! — позвал он.
Почтальон, седой, сгорбленный старик, остановился: — Что вам угодно?
— Я ищу герра Лютце. Дома его нет, — Шель указал на блиндаж. — Вы не знаете, где он работает и когда приходит?
— Лютце? Да разве такие работают?! Это же запойный пьяница!
— Мне очень нужно его повидать, а времени у меня в обрез.
— Попробуйте спросить о нем в трактире «Корона» или «Сокол». Если он раздобыл несколько пфеннигов, то, наверное, пропивает их там. — Почтальон с любопытством взглянул на Шеля. — Вы не здешний?..
— Я из Вроцлава.
— О, а я из Ополе, — обрадовался тот. — Вы приехали насовсем?
— Нет, только на неделю.
— Я живу в Гроссвизене уже четыре года. — Он заколебался, но тут же продолжал, с опаской поглядывая на Шеля: — Мы с женой и сыном приехали в ФРГ в 1956 году. А вы здесь впервые?