Talking Heads: «И можно спросить себя: как же я тут очутился?.. И можно сказать себе: это не мой прекрасный дом. И можно сказать себе: это не моя прекрасная жена». В своем сочинении Митчелл то и дело подгонял ответы под практические вопросы. Ему хотелось знать, зачем он здесь и как ему жить. Лучшего способа закончить курс в университете было не придумать. Образование наконец открыло перед Митчеллом дорогу вперед.
Сдав сочинение, он моментально забыл о нем. Приближался день выпуска. Они с Ларри вовсю готовились к поездке. Покупали рюкзаки и спальники, рассчитанные на минусовые температуры. Склонялись над картами и путеводителями для экономных туристов, набрасывая всевозможные планы. Спустя неделю после экзамена Митчелл зашел на почту в Фонс-хаусе и обнаружил, что в почтовой ячейке его дожидается письмо от профессора Рихтера. Написанное на университетской бумаге, оно приглашало зайти в кабинет к Рихтеру для беседы.
Прежде Митчелл ни разу не бывал в кабинете Рихтера. Перед тем как пойти туда, он взял в Синем зале два стаканчика кофе со льдом — экстравагантный жест, однако на улице было жарко, а он любил, чтобы преподаватели его помнили. На дворе светило полуденное солнце. Он понес высокие стаканчики с крышками в краснокирпичное здание. Секретарь кафедры сказал ему, где найти Рихтера, и Митчелл поднялся по лестнице на третий этаж.
Все остальные кабинеты стояли пустые. Буддисты разъехались на летние каникулы. Исламисты отправились в Вашингтон, поделиться с госдепартаментом мнениями о «системе ценностей» Организации Абу Нидаля, которая недавно с помощью дистанционного устройства взорвала автомобиль перед французским посольством в Западном Бейруте.
Открыта была лишь одна дверь в конце коридора, и за ней сидел Рихтер — в галстуке, несмотря на духоту.
Кабинет Рихтера не был похож ни на камеру с голыми стенами, какие занимали преподаватели-почасовики, приходившие туда лишь в обязательные дни, ни на уютную берлогу штатного сотрудника кафедры, с литографиями и плетеным ковриком. В кабинете Рихтера царила формальная, чуть ли не венская атмосфера. В шкафах за стеклом стояло множество томов по теологии в кожаных переплетах, на столе — лупа с ручкой из слоновой кости и бронзовая чернильница. Стол был огромный — бастион, воздвигнутый, чтобы обороняться от надвигающегося невежества и неопределенностей этого мира. Сидевший за столом Рихтер что-то писал чернильной ручкой.
Митчелл вошел и сказал:
— Если у меня когда-нибудь появится свой кабинет, я его устрою именно так.
Рихтер сделал нечто поразительное — улыбнулся.
— Не исключено, что у вас еще будет такая возможность.
— Я вам кофе со льдом принес.
Рихтер уставился на приношение через стол с легким удивлением, но благосклонно.
— Спасибо.
Он открыл желтую папку и вытащил оттуда кипу бумаг. Митчелл узнал их — это было его домашнее сочинение. Листки были исписаны вдоль и поперек элегантным почерком.
— Садитесь, — сказал Рихтер.
Митчелл послушно сел.
— Я преподаю в этом университете уже двадцать два года, — начал Рихтер. — За все это время мне лишь один раз сдали работу, которая в такой же степени, как ваша, отражала глубину понимания и остроту философского ума. — Он помедлил. — Последний студент, к которому это можно отнести, теперь декан Принстонской богословской семинарии.
Рихтер замолчал, словно ожидая, пока его слова дойдут. Они дошли, но без особенного эффекта. Митчеллу было приятно, что он отличился. Он привык к успехам в школе, но все равно по-прежнему радовался им. Дальше этого его мысли не простирались.
— Вы в этом году заканчиваете, если не ошибаюсь?
— Осталась одна неделя, профессор.
— Вы когда-нибудь серьезно обдумывали перспективу заниматься наукой?
— Серьезно — нет, не обдумывал.
— Какие у вас планы на будущее? — спросил Рихтер.
Митчелл улыбнулся:
— Такое чувство, как будто у вас под столом мой отец прячется.
Рихтер нахмурился. Улыбка исчезла. Сложив руки, он двинулся в новом направлении:
— Судя по вашей экзаменационной работе, вопросы религиозных верований занимают вас лично. Я прав?
— Наверное, можно и так сказать.
— У вас греческая фамилия. Вы воспитывались в православии?
— Меня крестили. Вот, пожалуй, и все.
— А теперь?
— Теперь?
Митчелл задумался. Он не привык распространяться о своих духовных исканиях. Говорить о них было странно.
Однако выражение лица у Рихтера было нейтральным. Он сидел, наклонившись вперед, сцепив руки на столе и глядя в сторону, так что перед Митчеллом оказалось лишь его ухо. Это внушило Митчеллу доверие, и он разговорился. Он объяснил, что поступил в университет, ничего толком не зная о религии, а потом, занимаясь английской литературой, начал осознавать глубину своего невежества. Мир сложился под влиянием верований, о которых он ничего не знал.
— Это было начало, — сказал он, — мне удалось понять, до чего я глуп.
— Да-да.
Рихтер быстро кивнул. Склоненная голова наводила на мысли о личном опыте, связанном с духовными мучениями. Рихтер слушал дальше, не поднимая головы.
— В общем, как-то я сидел себе, — продолжал Митчелл, — и вдруг мне пришло в голову, что почти все писатели, которых я читаю по программе, верили в Бога. Прежде всего Мильтон. И Джордж Герберт. — Знаком ли профессору Рихтеру Джордж Герберт? Знаком. — И Толстой. Я понимаю, Толстой ближе к концу немного увлекся. Отказался от «Анны Карениной». Но много ли найдется писателей, способных замахнуться на собственный гений? Может, величие Толстого вообще обусловлено именно тем, что он был одержим истиной? Сам факт, что он готов был бросить искусство, и означает, что он был великим художником.
И снова серый кардинал, возвышавшийся над столом с пресс-папье, издал звук, означавший согласие. На миг все исчезло: погода, мир за окном.
— Так вот, прошлым летом я составил себе список для чтения, — сказал Митчелл. — Прочел много Томаса Мертона. Мертон привел меня к святому Иоанну Креста, а святой Иоанн Креста привел меня к Майстеру Экхарту и к «О подражании Христу». А сейчас читаю «Облако незнания».
Выждав секунду, Рихтер спросил:
— И ваши поиски носят исключительно интеллектуальный характер?
— Не только. — Замявшись, Митчелл признался: — Я и в церковь хожу.
— В какую?
— Да во всякие, — улыбнулся Митчелл. — Какие только есть. Но главным образом в католическую.
— Я могу понять, в чем состоит привлекательность католичества, — сказал Рихтер. — Однако, если перенестись назад, во времена Лютера, и принять во внимание те эксцессы, которым в то время предавалась церковь, то я бы, наверное, встал на сторону еретиков.
Теперь в лице Рихтера Митчелл увидел ответ на вопрос, которым задавался весь семестр. Помедлив, он спросил:
— Значит, вы верите в Бога, профессор Рихтер?
— Я придерживаюсь христианских религиозных верований, — твердым тоном пояснил Рихтер.
Что в точности это означает, Митчелл не знал. Однако он понял, в чем причина такой дотошности Рихтера. Такое определение оставляло место для возражений и сомнений, для исторических компромиссов и разногласий.
— А я и не догадывался, — сказал Митчелл. — Во время занятий невозможно было сказать, верующий вы или нет.
— Таковы правила игры.
Они сидели, прихлебывая кофе, словно приятели. И Рихтер перешел к делу:
— Хочу вам сообщить, что вы, на мой взгляд, способны достичь серьезных результатов в современном христианском богословии. Если вы склоняетесь к такому шагу, я мог бы помочь вам получить полную стипендию в Принстонской богословской семинарии. Или, если предпочитаете, в Гарвардской или Йельской школе богословия. Я не часто утруждаю себя до такой степени ради своих студентов, но в данном случае полагаю, что это необходимо.
Митчелл никогда не думал о том, чтобы пойти в школу богословия. Однако мысль о том, чтобы изучать богословие — изучать что угодно, а не сидеть на работе с девяти до пяти, — показалась ему привлекательной. Он собирался год путешествовать. Он обещал написать Рихтеру, когда вернется, и сообщить ему свое решение.
Учитывая все трудности, одолевавшие Митчелла, — рецессия, его малоубедительная специальность, а теперь еще и очередной отпор со стороны Мадлен — путешествие было единственным ожидавшим его приятным событием. Направляясь домой, одеться к процессии, Митчелл сказал себе: не важно, какого мнения о нем Мадлен. Он скоро уедет.
Его квартира на Бауэн-стрит была всего в двух кварталах от дома Мадлен, куда более привлекательного. Они с Ларри занимали третий этаж старого дощатого дома, сдававшегося в аренду. Через пять минут он уже поднимался по лестнице.
Митчелл с Ларри решили поехать в Индию, посмотрев как-то вечером фильм Сатьяджита Рая. Поначалу они обсуждали это не очень серьезно. Однако с того самого дня, когда их спрашивали о планах на будущее, Митчелл и Ларри отвечали: «В Индию поедем!» Все их друзья реагировали неизменно положительно. Причин не ехать в Индию никто не видел. Большинство говорили, что и сами хотели бы к ним присоединиться. В результате Митчеллу и Ларри, еще не купившим ни билеты на самолет, ни путеводитель, вообще ничего не знавших толком про Индию, начали завидовать, считая их отважными, независимо мыслящими личностями. И в конце концов они решили, что придется ехать.
Мало-помалу планы начинали вырисовываться. Добавили еще поездку по Европе. В марте Ларри, учившийся на театральном факультете, договорился с профессором Хьюзом о том, что тот возьмет их на работу в качестве научных сотрудников; это придало бы путешествию профессиональный оттенок и помогло бы унять родителей. Они купили большую желтую карту Индии и повесили ее на стену в кухне.
Одна вещь едва не сорвала их планы — так называемая вечеринка, которую они закатили несколько недель назад, во время подготовки к экзаменам. Идея принадлежала Ларри. Однако Митчелл не знал, что вечеринка на самом деле была не настоящей вечеринкой, а дипломным проектом Ларри по классу режиссерского мастерства. Оказалось, что Ларри поручил кое-кому из своих знакомых «играть» разные «роли» и дал им инструкции, как себя вести на вечеринке. Главное — напугать ничего не подозревающих гостей; при этом не возбранялись оскорбления и нападки. В результате поначалу все собравшиеся чувствовали себя ужасно. Друзья подходили и сообщали, что никогда не доверяли тебе, что у тебя всегда плохо пахло изо рта и так далее. Около полуночи соседи снизу, супруги Тед и Сьюзен (одетые в идиотские, как понимал Митчелл задним числом, костюмы: махровые халаты, пушистые шлепанцы плюс бигуди в волосах у Сьюзен), сердито ворвались в квартиру, стали жаловаться на слишком громкую музыку и пригрозили, что вызовут полицию. Митчелл попытался их успокоить. Однако Дейв Хейек, ростом шесть футов четыре дюйма, тоже участвовавший в розыгрыше, притопал из кухни и стал с кулаками угрожать соседям. В ответ Тед вытащил из кармана купального халата (игрушечный) пистолет, грозясь застрелить Хейека — тот сжался на полу, умоляя о пощаде, а остальные тем временем либо застыли на месте, либо рванули к выходу, заливая все вокруг пивом. В этот момент Ларри выключил во всей квартире свет, влез на стул и сообщил народу, что все это — ха-ха — было пон