нность к жесткой оценке собственных действий; беспокойное состояние; крайняя скука; депрессия; изменения в личности. Среди признаков опасности, которые у Леонарда не проявлялись, были такие: он не пытался покончить с собой прежде (хотя думал об этом), не принимал наркотики (в данный момент), не имел предрасположенности к происшествиям, не говорил о том, что хочет умереть, и не раздавал свое имущество. С другой стороны, этим утром, когда Леонард сказал, что больше не хочет переезжать в Нью-Йорк и назвал квартиру «ее», это было очень похоже на поведение человека, который раздает свое имущество. Теперь Леонарду, кажется, плевать было на будущее. Он не знал, что собирается делать. Кабинет для занятий ему был не нужен. В этих черных шортах он ходил уже две недели.
Десять признаков опасности из двадцати одного. Не очень обнадеживающая картина. Но когда она отметила это в беседе с доктором Уилкинсом, он сказал:
— Если бы у Леонарда не было никаких признаков опасности, вы бы сюда не пришли. Наше дело — постепенно уменьшить их количество до трех-четырех. Может, до одного-двух. Со временем, я уверен, нам это удастся.
— А до тех пор что же? — спросила Мадлен.
— До тех пор нам надо действовать очень осторожно.
Она пыталась действовать осторожно, но это было нелегко. Мадлен привезла Леонарда в Нью-Йорк, чтобы избежать опасности оставить его дома без присмотра. Но теперь, когда он оказался в городе, возникла опасность, что у него начнется приступ паники. Ей приходилось выбирать между тем, чтобы оставить его в Приттибруке и волноваться, и тем, чтобы привезти его с собой в Нью-Йорк и волноваться. В целом она волновалась меньше, когда могла за ним присматривать.
Она была единственной преградой между Леонардом и смертью. Такое у нее было ощущение. Поскольку теперь Мадлен известны были признаки опасности, она постоянно держалась начеку, анализируя их. Что еще хуже, она держалась начеку, наблюдая за любой переменой в настроении Леонарда, которая могла бы оказаться предшественницей какого-нибудь из этих признаков. Она держалась начеку, наблюдая за признаками признаков опасности. И от этого недолго было запутаться. Например, она не знала, то ли ранние подъемы Леонарда составляют изменение в режиме сна, то ли являются частью прежних изменений в режиме сна, то ли указывают на благоприятное развитие событий. Она не знала, компенсирует ли его склонность к жесткой оценке собственных действий утерянное честолюбие или же это — две стороны одной медали. Если ты — преграда между любимым человеком и смертью, трудно бодрствовать и трудно спать. Когда Леонард не ложился, смотрел по ночам телевизор, Мадлен укладывалась в постель, но держала руку на пульсе. Ей никогда толком не удавалось заснуть, пока он не придет наверх и не уляжется рядом с ней. Она прислушивалась к звукам, которые он издавал внизу. Казалось, ее собственное сердце удалили из тела хирургическим путем и поместили куда-то, где оно, удаленное, по-прежнему связано с ней, качает кровь по венам, но подвергается опасностям, ей не видным, — ее сердце в коробочке, где-то там, под открытым небом, незащищенное.
Они проехали по Восьмой авеню, у Коламбус-серкл свернули на Бродвей. Леонард втянул голову обратно в машину, словно желая заново проверить температуру, потом опять высунулся в окно.
Доехав до Семьдесят второй улицы, водитель свернул налево. Спустя несколько минут они катили по Риверсайд-драйв. Келли поджидала их на тротуаре перед зданием.
— Извини! — сказала Мадлен, выходя из такси. — Электричка опоздала.
— Ты всегда так говоришь, — ответила Келли.
— Она всегда опаздывает.
Они обнялись, и Келли спросила:
— Так что, вы идете на вечеринку?
— Посмотрим.
— Пойдемте обязательно! Не могу же я одна идти.
Все это время такси, не выключая мотора, стояло у тротуара, дожидаясь, пока вылезет Леонард. Наконец он появился и, тяжело ступая, перебрался с солнца в тень под козырьком.
Келли, будучи довольно хорошей актрисой, улыбнулась Леонарду так, словно ничего не слышала про его болезнь, словно он выглядел совершенно нормально:
— Привет, Леонард. Как дела?
Леонард, как обычно, воспринял это как настоящий вопрос. Вздохнув, он ответил:
— Я страшно устал.
— Ты страшно устал? Представь себе, каково тогда мне! Я уже, наверное, квартир пятнадцать Мадди показала. Так что все. Если вы, ребята, эту не снимете, я вас выгоню.
— Ты нас выгнать не можешь, — сказала Мадлен. — Мы твои клиенты.
— Тогда уйду с работы. — Она провела их в прохладный подъезд с панелями на стенах. — Нет, серьезно, Мадди. У меня еще одна есть в списке, поближе к Колумбийскому, если хотите посмотреть. Но та вряд ли такая же хорошая, как эта.
Расписавшись в книге у вахтера, они поднялись в лифте на одиннадцатый этаж. Перед квартирой Келли порылась в сумочке в поисках нужных ключей, на что ушло какое-то время, но в конце концов она открыла дверь и провела их внутрь.
До этого Келли показывала Мадлен квартиры, которые выходили на вентиляционные шахты или на прилегающие многоквартирные дома, или были крохотными и кишели тараканами, или там пахло кошачьей мочой. Мадлен не терпелось переехать из дома родителей, но даже если бы не это, односпальная квартира, в которую она сейчас вошла, произвела бы на нее огромное впечатление. Это был классический вариант, со свежевыкрашенными белыми стенами, лепными потолочными плинтусами и паркетными полами. В спальне достаточно места для большой кровати, кухня-камбуз отремонтирована, кабинетом можно пользоваться, гостиная маловата, зато украшена неработающим камином. Там даже столовая имелась. Однако главным коммерческим доводом в ее пользу был вид. Мадлен в восторге открыла окно в гостиной и перегнулась через подоконник. Солнце, до захода которого оставалась еще пара часов, покрывало блестками речную рябь и превращало обычно серые Палисейдс в светло-розовые. К северу виднелись прозрачные пики моста Джорджа Вашингтона. От Вест-Сайд-хайвей поднимался шум уличного движения. Мадлен посмотрела вниз, на тротуар перед зданием. До него было далеко. Внезапно ей сделалось страшно.
Она втянула голову обратно и окликнула Леонарда. Он не ответил, и она позвала снова, уже идя по коридору.
Леонард был в спальне вместе с Келли. Окно было закрыто.
Чтобы скрыть облегчение, она принялась рассматривать шкаф.
— Этот шкаф я себе возьму, — сказала она. — У меня больше одежды, чем у тебя. А ты можешь забирать себе кабинет.
Леонард ничего не сказал.
— Ты видел кабинет?
— Видел.
— И что?
— Нормально.
— Не хочу на вас давить и все такое, — сказала Келли, — но у вас, ребята, на размышления где-то полчаса. Другой агент из нашей конторы хочет начать показывать эту квартиру сегодня вечером.
— Сегодня вечером? — Мадлен не была к этому готова. — Ты же вроде сказала завтра?
— Так он сказал. А потом передумал. Народ сюда валом повалит.
Мадлен взглянула на Леонарда, пытаясь прочесть его мысли. Потом решительно скрестила руки на груди. Переезд в район прерий возможным не представляется, а значит, придется пойти на риск, который влечет за собой жизнь с ним в Манхэттене.
— О’кей, я согласна, — сказала она. — Место идеальное. Леонард, мы же согласны, да?
Леонард повернулся к Келли:
— Дай нам поговорить минутку.
— Конечно! Какие проблемы? Я в гостиной подожду.
Когда она вышла, Леонард подошел к окну.
— Сколько за нее хотят? — спросил он.
— Об этом ты не переживай.
— Я такую квартиру ни за что не мог бы себе позволить. Меня волнует, как я буду себя чувствовать из-за этого.
Когда такой разговор заходит раз или два, это в порядке вещей. Но у них он заходил уже раз сто. Разговор, подобный этому, зашел у них этим утром. Печальная правда состояла в том, что Мадлен отказалась бы жить в любом из мест, которые Леонард мог себе позволить.
— Милый, — сказала она. — Не переживай насчет платы. Сколько сможешь, столько и внесешь. Я хочу только, чтобы мы были счастливы.
— Я и говорю: не знаю, смогу ли я быть тут счастлив.
— Если бы мужчиной была я, вообще не было бы никакого разговора. Когда муж платит за квартиру больше, это нормально.
— Тот факт, что я тут чувствую себя, будто жена, и есть своего рода проблема.
— Тогда зачем ты приехал смотреть ее? — Мадлен начала раздражаться. — Чего ты ожидал? Что нам, по-твоему, делать? Мы не можем вечно жить с моими родителями. Это тебя не смущает? То, что мы живем с моими родителями?
Леонард ссутулился.
— Знаю. — В его голосе звучала настоящая грусть. — Ты права. Извини. Просто мне тяжело. Ты понимаешь, что мне от этого может быть тяжело?
Лучше всего было, видимо, кивнуть в знак согласия.
Леонард неотрывно смотрел в окно с полминуты. Наконец, набрав в грудь воздуху, сказал:
— О’кей. Берем.
Мадлен не стала терять времени. Она сообщила Келли, что они согласны, и предложила, что выпишет чек на сумму задатка. Однако Келли пришла в голову идея получше. Она предложила взять и сегодня же подписать контракт, и тогда им не надо будет еще раз приезжать в город.
— Пока я составляю контракт, вы можете сходить выпить кофе. У меня на это уйдет минут пятнадцать.
План казался разумным, и они втроем спустились в лифте к выходу и снова очутились на задыхающихся от жары улицах.
Пока они шли к Бродвею, Келли показывала местные заведения: химчистку, слесарную мастерскую и закусочную на углу, в которой был кондиционер.
— Вы, ребята, тут подождите, — сказала Келли, указав на закусочную. — Я вернусь через пятнадцать минут. Максимум через полчаса.
Мадлен с Леонардом заняли столик в нише у окна, выходившего на улицу. В закусочной были эллинические фрески на стенах и меню длиной в двенадцать страниц.
— Это будет наша закусочная, — сказала Мадлен, одобрительно оглядывая помещение. — Можно будет сюда приходить каждое утро.
Подошел официант, чтобы принять заказ: