Дом собраний стоял в конце гравийной дороги прямо за полем, где когда-то произошло Приттибрукское сражение. Простое каменное здание ручной кладки, с белым деревянным крыльцом и единственной трубой, оно не изменилось со времени своей постройки — 1753 год, если верить табличке; появившиеся позже электрическое освещение и система обогрева — не в счет. Снаружи на доске объявлений листовка, приглашающая на марш антиядерного протеста, призыв подписать петицию в адрес правительства от имени Мумии Абу-Джамала, приговоренного за убийство в прошлом году, и разнообразные памфлеты о квакерстве. В помещении, отделанном дубовыми панелями, деревянные скамьи были поставлены так, чтобы молящиеся сидели друг к другу лицом. Из скрытых слуховых окон над изогнутым потолком, искусно сделанным плотниками из серых деревянных реек, лился свет.
Митчеллу нравилось сидеть на одной из задних скамеек, за колонной. Там он чувствовал, что не так бросается в глаза. В зависимости от того, что это было за собрание (проводилось два собрания первого дня, одно в семь утра, другое в одиннадцать), в уютной, напоминающей хижину комнате собиралось от небольшой горстки до трех десятков друзей. Единственным звуком почти всегда был отдаленный гул, доносившийся с шоссе номер 1. Порой так, в полном молчании, проходил целый час. В другие дни люди заговаривали по внутреннему побуждению. Как-то утром, опираясь на трость, поднялся Клайд Петтенгилл, чтобы выразить сожаление по поводу недавней катастрофы на атомной электростанции Эмбальсе в Аргентине, где произошла «полная утечка теплоносителя». Следующей пожелала высказаться его жена, Милдред. В отличие от мужа она осталась сидеть с закрытыми глазами и заговорила отчетливым голосом, приподняв свое милое старушечье лицо, улыбаясь воспоминаниям.
— Может, это потому, что сейчас лето — не знаю, только сегодня мне вспомнилось, как я ходила на собрания в детстве. Помню, летом всегда было труднее всего сидеть на месте молча. Поэтому моя бабушка разработала такую стратегию. Перед началом собрания она обычно вынимала из сумочки ириску — причем так, чтобы я обязательно увидела. Но мне не давала, а держала в руке. И если я вела себя хорошо, как подобает молодой леди, бабушка давала мне конфету минут через сорок пять или около того. Теперь мне восемьдесят два года, скоро будет восемьдесят три, и знаете что? У меня точно такие же ощущения, как тогда. Все так же жду, когда мне в руку положат эту ириску. Только теперь я уже не конфету жду. Просто солнечный летний день, как сегодня, и солнце — как огромная ириска в небе. Похоже, я что-то в поэзию ударилась. Стало быть, лучше на этом закончить.
Что же до Митчелла, он на собраниях ничего не говорил. Дух не подвигал его на разговоры. Он сидел на скамье, наслаждаясь неподвижным утром и затхлым запахом Дома собраний. Однако озарения он, как ему казалось, не заслуживал.
Стыд, который он испытал, убежав из Калигхата, не прошел, хотя миновало уже полгода. Уехав из Калькутты, Митчелл путешествовал по стране без определенного плана, словно беглец. В Бенаресе он остановился в «Домике йогов» и каждое утро ходил к ритуальным погребальным кострам смотреть, как сжигают тела. Он нанял лодочника, чтобы покататься по Гангу. Пять дней спустя он вернулся поездом в Калькутту и отправился на юг. Он съездил в Мадрас, в бывший французский аванпост Пондишери (где родился Сри Ауробиндо) и в Мадураи. Провел одну ночь в Тривандруме, на южной оконечности Малабарского побережья, а потом двинулся по западному побережью вверх. В Керале уровень грамотности подскочил, а еду Митчеллу подавали на банановых листах вместо тарелок. Он поддерживал связь с Ларри, писал ему в афинское отделение «Ам-экс», и в середине февраля они воссоединились в Гоа.
Вместо того чтобы отправиться в Калькутту, как было первоначально оговорено, Ларри сменил билет и, прилетев в Бомбей, поехал в Гоа на автобусе. Они договорились встретиться на автостанции в полдень, но автобус Ларри опаздывал. Митчелл трижды приходил и уходил, разглядывая пассажиров, прибывавших в раскрашенных в самые разные цвета автобусах, пока наконец около четырех часов дня из одного из них не вылез Ларри. Митчелл был так рад его видеть, что никак не мог перестать улыбался и похлопывать Ларри по спине.
— Молодец! — сказал он. — Добрался все-таки!
— Что случилось, Митчелл? — спросил Ларри. — У тебя что, голова в косилке застряла?
На следующую неделю они сняли домик на пляже, с крышей тропического вида из пальмовых листьев и примитивным цементным полом. В остальных домиках было полно европейцев — большинство разгуливали повсюду без одежды. На склоне холма, спускавшегося к берегу уступами, среди пальм собирались кучками гоанские мужчины, чтобы поглазеть на бесстыжих западных женщин. Что касается Митчелла, он казался себе чересчур прозрачно-белым, поэтому решил не обнажаться и отсиживался в тени, зато Ларри обгореть не боялся и проводил немало времени на пляже, обмотав голову своим шелковым шарфом.
Ясными днями, когда дул западный ветерок, и прохладными ночами они делились своими историями о том, что произошло за время их разлуки. На Ларри сильное впечатление произвел опыт, приобретенный Митчеллом в Калигхате. Он, очевидно, не считал три недели добровольной работы пустяком.
— По-моему, замечательно, что ты туда пошел, — сказал он. — Поработал у матери Терезы! Я не к тому, что мне самому хотелось бы заниматься чем-то подобным. Но для тебя, Митчелл, это самое то.
С Ианнисом дело обернулось не лучшим образом. Он почти сразу начал расспрашивать Ларри, сколько у его семейства денег. Узнав, что отец Ларри — юрист, Ианнис спросил, не поможет ли он ему получить грин-карту. Он вел себя то ревниво, то отчужденно, в зависимости от обстоятельств. Если они шли в гей-бар, Ианнис начинал безумно ревновать, стоило Ларри всего лишь взглянуть на какого-нибудь другого парня. Все остальное время он не позволял Ларри прикасаться к нему, боясь, что люди могут узнать их тайну. Он начал называть Ларри «пидором», ведя себя так, будто сам он, Ианнис, натурал и просто экспериментирует. Это Ларри надоело, да и шататься по Афинам целыми днями, пока Ианнис ездил домой на Пелопоннес, тоже надоело. Так что в конце концов Ларри пошел в турагентство и перебронировал свой билет.
Приятно было узнать, что у гомосексуалистов в отношениях бывает точно такая же чума, как у натуралов, однако комментировать Митчелл не стал. За следующие три месяца, пока они путешествовали по субконтиненту, Ианнис больше ни разу не упоминался. Они побывали в Майсоре, Кочине, Махабалипураме, в каждом из этих мест останавливались не больше, чем на ночь или две, потом двинулись на север, в марте добрались до Агры и отправились в Варанаси (теперь они иногда пользовались местными названиями), а оттуда обратно в Калькутту, чтобы встретиться с профессором Хьюзом и начать свою исследовательскую работу. С Хьюзом они забирались в отдаленные деревни, где не было даже канализации. Испражняться приходилось, присев в открытом поле бок о бок. Они окунулись в приключения, повидали праведников, ходивших по горячим угольям, записывали интервью с великими хореографами, ставившими индийские танцы в масках, познакомились с настоящим махараджей, у которого был дворец, а денег не было, и который пользовался изодранным «парасолем» в качестве зонта от солнца. К апрелю погода повернула на жару. До муссонов оставался еще не один месяц, но Митчелл уже чувствовал, как климат становится все менее гостеприимным. К концу мая, томясь от жары, он решил, что оставаться здесь бессмысленно и пора ехать домой. Ларри хотел повидать Непал и задержался еще на несколько недель.
Из Калькутты Митчелл вернулся в Париж, несколько дней прожил в приличном отеле и в последний раз воспользовался кредитной картой. (По возвращении в Штаты у него уже не будет такой возможности.) Не успев толком привыкнуть к европейскому времени, он чартерным рейсом вылетел в аэропорт Кеннеди. Тут-то, оказавшись один в Нью-Йорке, он и узнал о том, что Мадлен вышла за Леонарда Бэнкхеда.
Стратегический план Митчелла переждать рецессию провалился. В тот месяц, когда он вернулся, уровень безработицы составлял 10,1 процента. В окно автобуса, идущего из аэропорта в Манхэттен, Митчелл видел закрытые конторы и лавки с замазанными окнами. Больше народу стало жить на улицах, к тому же для них появился новый термин — бездомные. В его собственном бумажнике лежали дорожные чеки на сумму всего 270 долларов да бумажка в двадцать рупий, которую он оставил в качестве сувенира. Не желая раскошеливаться на гостиницу в Нью-Йорке, он позвонил с Гранд-сентрал Дэну Шнайдеру и спросил, нельзя ли бросить у него кости на пару дней, и Шнайдер сказал — можно.
Митчелл доехал на автобусе до Таймс-сквер, потом вскочил в поезд первой линии подземки, идущий до Семьдесят девятой улицы. Шнайдер нажал на кнопку домофона и, когда Митчелл добрался до его этажа, ожидал в дверях. После краткого объятия Шнайдер сказал:
— Ни фига себе, Грамматикус. Что-то от тебя несет.
Митчелл подтвердил, что в Индии перестал пользоваться дезодорантом.
— Ну, тут тебе не Индия, — сказал Шнайдер. — И вообще, лето на дворе. Купи себе «Олд спайс», мужик.
Шнайдер был одет во все черное, под стать своей бороде и ковбойским сапогам. Жил он в навороченно-милой квартире с встроенными книжными шкафами, коллекцией керамики радужных тонов — работы художника, которого он «коллекционировал». Он нашел приличную работу — составлять заявления на гранты в Манхэттенском театральном клубе — и рад был угостить Митчелла в «Даблин-хаусе», баре неподалеку от его дома. За «Гиннессом» Шнайдер просветил Митчелла по части всех связанных с Брауном сплетен, которые тот пропустил, пока был в Индии. Лолли Эймс переехала в Рим и завела роман с сорокалетним мужчиной. Тони Перотти, университетский анархист, омещанился и поступил в юридическую школу. Терстон Мимс выпустил пленку с собственной музыкой в псевдонаивном стиле, причем аккомпанировал себе на «Касио». Все это было довольно забавно, пока Шнайдер внезапно не выдал: