Захватили, присосались и вот изгаляются…
«Сражаться нужно на интеллектуальном уровне!» – вспомнил Станислав Олегович, сунул бумаги в дипломат, легонько дернул дочку за руку:
– Пойдем, Женечка!
И когда уже были в дверях, она, эта малютка, невинность, обернулась и крикнула:
– Плохая ты, тетя! Очень нехорошая, некрасивая!
«Тетя» наверняка (а жалко!) не расслышала, увлеченная хлопаньем молотком-печатью по конвертам…
Общий семейный ужин за большим столом в зале – лучшее (не считая, естественно, минут вдохновенной работы над книгой) время в теперешней жизни Станислава Олеговича Гаврилова.
Мягкая, спелая, но и удивительно крепкая при своей тонкой фигуре Елена, потешная Женечка, взахлеб рассказывающая о минувшем дне, о новых впечатлениях и открытиях, серьезный, погруженный в себя и неизменно вежливый, такой похожий на отца сын Александр.
Приятно отличаясь от большинства москвичек, Елена не любит прибегать к помощи полуфабрикатов, а сама крутит фарш, заводит тесто на пироги, лепит пельмени, жарит чебуреки. И как всё у нее получается вкусно, красиво, калорийно! Каждый прием пищи становится не то что праздником, а словно бы ритуалом. Особенно ужин.
Станислав Олегович готов сидеть за столом часами, не спеша разговаривать, любоваться женой и детьми, с удовольствием принимать на свою тарелку добавки еще и еще. Но обязанность работать, донести до людей важнейшее никогда не оставляла его, не давала покоя, точно бы кто-то внутри Гаврилова безустанно твердил: «Иди к компьютеру. Пиши! Пиши!»
Мысли крутились всё вокруг книги, основного труда… Что такое статьи в газетах, журналах? Даже самая острая, вызвавшая широкий резонанс в обществе статья Гаврилова «Пробуждение интеллигенции» забылась большинством читателей через несколько месяцев, и будущий исследователь наверняка собьется с ног, разыскивая ту областную ежедневку, где она впервые (с большими, правда, купюрами) была опубликована.
А книга… О, книга! Книга живет века, книга, образно выражаясь, собранная в один сосуд живительная влага, а статьи в периодике – лишь разбросанные там и сям капельки.
Станислав Олегович был не совсем согласен с известными строками Марины Цветаевой:
Глотатели пустот, Читатели газет! Хвататели минут, Читатели газет!
и все же считал, что читать газеты, журналы – занятие менее полезное, нежели книги; писать же для газет – лить воду в песок. Вряд ли на песке вырастет нечто путное.
– Спасибо, любимая, – поднялся он из-за стола. – Все было прекрасно. Жаль, но надо идти.
– Работать, дорогой? – уточнила Елена.
– Да.
Он любил жену и за эти уточнения, конечно, слегка наигранные, в которых явно слышались подстегивание действовать дальше, поддержка. То есть Елена давала понять, что ей не все равно, зачем он уединяется в свой кабинет, она отпускает мужа от себя и детей именно работать. Писать.
Мебели в кабинете немного – письменный стол, столик для компьютера, два стула с подлокотниками, короткая и специально неудобная, чтоб не залеживаться, кушетка и еще во всю стену, от пола до потолка, стеллаж с книгами… Вообще, книги в квартире Гавриловых были повсюду, даже в детской два шкафа, а на антресолях, в темнушке громоздились кипы старой периодики.
Перед началом работы над основным трудом своей жизни (окончательное название Гаврилов до сих пор не нашел) он постарался собрать на стеллаже именно те книги, что были необходимы для дела; Станислав Олегович черпал из них факты, цифры, заряжался праведным гневом и вдохновением скорее донести до читателя свое произведение… Правда, в последнее время нашелся и новый источник зарядки – Интернет.
С год назад Гаврилов создал свой сайт, нечто вроде журнала, под названием «Интеллект-жажда». Примерно раз в неделю он вывешивал новую статью – размышление по какому-либо конкретному событию политической, общественной, литературной или культурной жизни, а бывало и просто рассуждения на отвлеченные, чисто умозрительно-философские темы.
Пользователи знакомились со статьей, а затем в «Форуме» начиналось ее обсуждение, нередко переходящее в бурный спор, не стихающий порой по несколько месяцев… Станислава Олеговича радовали и заводили эти споры, без их чтения он не представлял себе полноценного вечера.
Вот и сегодня, включив компьютер, он набрал самолично придуманный адрес «www.intel.ru» и уже через пару минут погрузился в знакомство с отзывами на свою новую статью о том, что по-настоящему интеллигентным, то есть думающим, ответственным людям не страшны никакие катастрофы, им не грозят ни духовный кризис, ни «губительный надлом» (выражение, позаимствованное у одного из участников прошлого спора по поводу лишения нашей лыжницы золотой олимпийской медали).
Первые отзывы были довольно хамскими по отношению к автору, оппоненты даже не дискутировали, а явно глумились, издевались, смеялись над гавриловской позицией… Не выдержав, он вторгся в «Форум», стал посылать туда слово за словом, точно пускал горячие пули в засевших с той стороны экрана врагов:
«Почитал я ваше собачье гавканье, шелупонь, о моей-де «параноидальной» самодостаточности. Хватит, высказались, погавкали. А теперь слушай сюда, ублюдки! – Гаврилов частенько начинал свои статьи этой вот фразой, не уточняя, кого имеет в виду под «ублюдками»; впрочем, подобный зачин нравился и союзникам, и противникам – оживлял, обострял внимание. – Со мной, ублюдыши, не может случиться ни духовного кризиса, ни вашего любимого «губительного надлома» (экая пошлость!) по определению. Все эти процессы характерны, главным образом, для низового, массового сознания. Это там, где «духовную жизнь» подменяют обычаи и стереотипы, то и дело случаются катастрофы и смуты, неожиданный и потому страшный крах всех привычных устоев. А интеллигентные люди, подобные мне, даже перестроечной эйфорией не очень-то заражались. Мы были уверены: российское население в подавляющем своем большинстве никогда «радикально духовно» не «обновится» ни при каких, даже самых благополучных условиях. Этого не произойдет, потому что произойти не может в принципе. А «радикально духовно обновляться» самим мне и немногим мне подобным как-то и нужды не было».
Гаврилов шелестел клавишами в давно неиспытываемом упоении и очнулся лишь, когда увидел, что набрано целых пять страниц. Тряхнул головой и отвалился на спинку стула.
– Хватит мелочей! – приказал себе. – Пора за главное дело.
Заварил кофе покрепче (кофеварка стояла здесь же, в кабинете, на краю письменного стола) и с чашечкой пересел на кушетку… Отключиться от только что посланного в «Форум» не получалось; чтобы настроиться на труд, имелся еще один верный способ – прочтение страницы-другой из нужного произведения. Особенно подходила для этого русская литература начала прошлого века – тех времен, когда в воздухе уже пахло скорым приходом «мужика с обагренной кровью дубиной».
Гаврилов забегал взглядом по корешкам книг.
Что же?.. Бунин «Окаянные дни», рассказы и очерки Шишкова, томик Венедикта Ерофеева, Астафьев, Маканин, Горький… (Надо бы расставить наконец авторов в хронологическом порядке!) Давыдов, «Тьма в конце туннеля» Юрия Нагибина, Михаил Булгаков, Шукшин (его чудики – наглядный пример убогости попыток проникновения низового слоя в сферу деятельности интеллигенции). Так, еще… Повести Чехова, среди которых хрестоматийнейшая – «Мужики»; Чапыгин, Замятин, Вольнов, враждебный, но полезный Савинков… Внежанровые, зато классические Василий Васильевич Розанов и Василий Витальевич Шульгин… А, вот, Пришвин! Пришвин сейчас как нельзя кстати.
Станислав Олегович вскочил, чуть не расплескав кофе, снял тощую книжечку со стеллажа, снова уселся.
Книжечка раскрылась сама собой, стоило только качнуть ее на ладони в левую сторону; да, послушно раскрылась там, где нужно. На испещренных пометами страницах, потемневших, зачитанных… И Гаврилов тут же, забыв прикладываться к чашке с душистым кофе сорта арабика, забыв о нераскуренной сигарете, прилип к строчкам, читал, читал, будто пил родниковую воду в знойный июльский полдень: «Еще при жизни старика пошли несогласия между братьями из-за баб. «Напрасно старик большой дом выстроил, – говорили дальновидные люди, – не жить им вместе».
Помер старик. Словно предчувствуя беду, сильно убивалась старуха. Где уж ей теперь справиться, удержать вместе такую семью! Одна надежда осталась теперь на Гаврилу (Станислава Олеговича вдруг покоробило от этого, столь близкого ему имени), к которому переходила отцовская власть, и на большуху Степаниду.
Братья кое-как держались, но жёнки так и шипели: «Кончился лиходей наш, комом ему земля, не работал, а только распоряжался хозяйскими деньгами. Теперь хоть свет увидим. Вот когда бы только эта змея кончилась». Но старуха отлично понимала, что ей не справиться с ними, и передала хозяйство Степаниде».
«Так-так, – Станислав Олегович потер руки, пробегая взглядом несколько малоинтересных абзацев. – Так, вот!»
«Тут уж все подумали: «Не жить вместе».
Пришли домой, сели поужинать молча. Словно гроза собиралась. Протянул было Мишутка большухин ложку к ухе, а меньшуха как его по руке ударит! Всех так и взорвало. Стали ругаться, кричать, собрались в кучу, не расходятся. У кого в руках кочерга, у кого скалка, у кого нож.
– Начинай!
– Нет, ты начинай!
– Ну, тронь!
– Тронь ты!»
«Семе-ейка, – как всегда на этом месте подумалось Гаврилову. – А нам патриотисты всё преподносят: патриархальные устои, домострой, порядок. Вот он, ваш домострой…»
«Бывало и так, что схватят двое-трое одного и тянут в разные стороны. Раз люльку с ребенком в окно вышвырнули, так что ребенок на всю жизнь остался с кривым ртом. И много было всякого греха.
Наконец решили делиться.
Разделили соленое лосиное мясо, рассыпали рожь, развесили муку, поделили скот, сено, солому, горшки – всё разделили. Неразделенным остался только дом…»
– Стас, ты слышишь? Можно войти? – вернул его в сегодняшнюю реальность голос жены. – Ста-ас…