Однако абсурдистанцы еще не привыкли к новому всемирному порядку. Не обращая внимания на соблазны современности вокруг них, они ринулись к паспортному контролю, что-то выкрикивая на своем непонятном местном наречии и толкая друг друга сумками. У Алеши-Боба была абсурдистанская многоразовая виза, ставившая его в привилегированное положение, в то время как мы с Тимофеем вынуждены были стоять в бесконечной очереди для иностранцев, ожидая, пока нас сфотографируют для визы.
Но помощь не замедлила явиться. Группа толстяков в синих рубашках с эполетами величиной с кирпич уже кружила вокруг меня, осматривая мою тушу теплыми южными глазами. Да будет вам известно, что я тучный, но привлекательный: голова моя пропорциональна торсу, а жир распределен равномерно по всему телу (за исключением обвислого зада). А вот эти ребята из Абсурдистана, как большинство толстяков, походили на огромные шатры, и головки у них были крошечные. У одного из них на груди болталась камера.
— Простите меня, — спросил он по-русски — на общем языке всей бывшей советской империи, — какой вы национальности?
Я печально продемонстрировал русский паспорт.
— Нет, нет, — рассмеялся толстяк. — Я имею в виду национальность.
— Еврей, — ответил я, похлопав себя по носу: до меня дошло, о чем он спрашивает.
Фотограф прижал руку к сердцу.
— Для меня это большая честь, — сказал он. — У еврейского народа долгая и мирная история в нашей стране. Они наши братья, и их враги — наши враги. Когда вы находитесь в Абсурдистане, то моя мать — ваша мать, моя жена — ваша сестра, и в моем колодце всегда найдется для вас вода.
— О, спасибо, — ответил я.
— Еврей не должен ждать в очереди, чтобы его сфотографировали. Позвольте мне сделать это для вас прямо сейчас. Улыбнитесь, мистер!
— Пожалуйста, снимите также моего слугу, — попросил я.
— Улыбнитесь, слуга!
Тимофей вздохнул и перекрестился. Мне вручили две маленькие фотографии.
— Вы помните, что я сказал насчет того, что моя мать — ваша мать? — спросил фотограф. — Ну так вот, к несчастью, наша мать в больнице, у нее цирроз печени и келоидный шрам на левом ухе. Нельзя ли…
Я уже приготовил несколько стодолларовых купюр на такой случай и сейчас дал одну из них фотографу.
— Сейчас мы должны встать в очередь за бланком на визу, — пояснил фотограф. — О, посмотрите! Мой коллега хочет с вами поговорить.
Еще более массивный мужчина с пышными усами и скверными зубами, переваливаясь, направился ко мне.
— Наверное, мы сородичи, — сказал он, погладив меня по животу. — Скажите, какой вы национальности?
Я ответил ему. Он прижал руку к сердцу и сказал, что у еврейского народа долгая и мирная история в Абсурдистане и что мой враг также и его враг, а его мать — моя мать, и его жена — моя сестра. Упомянул он также про воду из своего колодца, которую я могу пить сколько угодно.
— Почему еврей должен стоять в очереди за бланком заявления для визы? — удивился он. — Вот! Возьмите!
— Вы очень добры, — сказал я.
— Вы очень еврей. В самом лучшем смысле. Затем мне поведали, что моя сестра (то есть его жена) страдает гастритом и женской болезнью. Да, подумал я, двести долларов пройдут долгий путь, прежде чем их употребят на ее лечение. — А теперь вы должны занять очередь, чтобы заполнить заявление на визу. Но посмотрите! Мой коллега хотел бы вам помочь в этом вопросе.
Толстяк постарше подошел ко мне, пыхтя как паровой двигатель. Я далеко не сразу понял, что он пытается общаться со мной на русском. Я уловил слова насчет воды из его колодца, а также сентенцию о том, что еврей не должен стоять в очереди.
— Позвольте вам помочь заполнить бланк, — предложил этот человек, вынимая ручку и разворачивая устрашающий бланк на визу в четыре страницы. — Ваша фамилия?
— Вайнберг, — ответил я. — Пишется так, как произносится. «Вэ»… «а»…
— Я знаю, как это пишется, — сказал старик. — Ваше имя?
Я ответил. Он записал, затем начал, прищурившись, изучать сочетание «Вайнберг» и «Михаил». Потом перевел взгляд на мое туловище и мягкие красные губы.
— Вы сын Бориса Вайнберга? — спросил он.
— Покойного Бориса Вайнберга, — печально ответил я, и на глазах у меня выступили слезы. — Его взорвали фугасом на Дворцовом мосту. У нас есть видеозапись и все такое.
Старик свистнул своих коллег.
— Это сын Бориса Вайнберга! — закричал он. — Это Маленький Миша!
— Маленький Миша! — завопили в ответ коллеги. — Ура! — Они перестали выкачивать деньги из ошеломленных иностранцев и подтянулись ко мне, шлепая сандалиями по мрамору. Один из них поцеловал мне руку и прижал ее к своему сердцу.
— Он вылитый отец.
— Да, и эти большие губы!
— И массивный лоб.
— Типичный Вайнберг.
— Что вы здесь делаете. Маленький Миша? — спросили меня. — Вы приехали из-за нефти?
— А зачем же еще он мог сюда приехать? Из-за пейзажа?
— Честно говоря… — начал я.
— А вы знаете, Маленький Миша, что ваш отец однажды продал восемьсот килограммов шурупов «КБР»! Он был кем-то вроде субподрядчика. Нагрел их на пять миллионов! Ха-ха-ха!
— Что такое «КБР»? — осведомился я.
— «Келлог, Браун и Рут», — хором ответили мои новые приятели, пораженные тем, что я не знаю такую фирму. — Филиал «Халлибертон».
— О, — произнес я, но моя презрительно скривленная верхняя губа выдавала мое невежество.
— Американская нефтяная компания, — пояснили мне. — «КБР» управляет половиной страны.
— И мой отец их обманул? — весело спросил я.
— Еще и как! Он сделал их действительно по-еврейски!
— Мой отец был великим человеком, — сказал я со вздохом. — Но я приехал сюда не из-за нефти.
— Маленький Миша не хочет бизнес своего отца.
— Он сложен и меланхоличен.
— Это верно, — согласился я. — Ребята, а откуда вам это известно?
— Мы люди Востока. Мы знаем все. А то, что не знаем, чувствуем.
— Вы хотите купить бельгийское гражданство у Жан-Мишеля Лефевра из бельгийского консульства?
Я качал тревожно озираться, от души желая, чтобы рядом был Алеша-Боб.
— Возможно, — ответил я.
— Ловкий парень. Это не шутка — иметь русский паспорт.
— Ваш папа когда-нибудь упоминал нашу маленькую банду в аэропорту? — поинтересовался самый старший из них.
Остальные смотрели на меня выжидательно, и их животы соприкасались с моим, словно желая с ним познакомиться. Я стараюсь делать всех вокруг меня счастливыми, так что не обманул их ожиданий.
— Он говорил, что группа толстых жуликов грабит западных эмигрантов, — сказал я.
— Это мы! — воскликнули они. — Ура! Борис Вайнберг о нас вспомнил!
Старший из них приказал коллегам вернуть мне деньги, которые они у меня выманили. На наших с Тимофеем паспортах моментально появилась целая дюжина причудливых печатей, и нас проводили мимо службы иммиграции и мимо таможни на солнышко, где уже ждал Алеша-Боб со своим шофером.
Я плавился от зноя Абсурдистана, как будто попал в раскаленную печь. Во рту пересохло, и я чуть не отдал концы, прежде чем Тимофей засунул мою 325-фунтовую тушу в немецкий седан. «Да поможет мне Бог! — подумал я, когда включился кондиционер. — Помоги мне выжить в этом южном аду».
С самого начала меня совершенно не интересовала страна, в которую я попал. Ее вид в точности соответствовал моим собственным ощущениям: она была усталой. Пейзаж состоял из коричневато-серых озер, окруженных скелетами буровых вышек и современными куполами нефтеперерабатывающих заводов. Повсюду была колючая проволока и надписи, сулящие смерть тому, кто свернет с главной магистрали. Трейлеры с логотипом «Келлог, Браун энд Рут» виляли перед нашим автомобилем, и шоферы сигналили нам как безумные. Хотя у нас были закрыты окна, до нас доносилась вонь Абсурдистана: от него несло, как от потных подмышек орангутанга.
Я немного вздремнул — моему горбу было уютно на кожаном сиденье. Мы проехали мимо церкви, прелестной своей восточной простотой: она была прямоугольная и компактная, словно высеченная из одного куска камня.
— Я полагал, что это мусульманская страна, — сказал я Алеше-Бобу.
— Ортодоксально христианская, — объяснил Алеша-Боб.
— Нет, серьезно. Я всегда воображал их на коленях перед Аллахом.
— Тут две этнические группы, сево и свани. Обе христианские. Вон там — церковь свани.
— Откуда ты это знаешь, профессор?
— Ты знаешь, как выглядит стандартный православный крест? — Он нарисовал в воздухе крест: . — Ну вот, это крест свани. А крест сево выглядит вот так. — И он нарисовал в воздухе другой крест: .
— Это очень глупо, — заметил я.
— Это ты очень глуп, — сказал Алеша-Боб. Мы немного подурачились, и Алеша-Боб больно зажал одну из моих складок на бедре своими острыми локтями.
— Хозяин страдает от болей в бедрах, — предостерег Тимофей моего друга, мягко отстраняя его от меня.
— Хозяин страдает от многих вещей, — ответил Алеша-Боб.
Выглянув в окно, я заметил плакат, рекламирующий жилмассив под названием «Стоунпей». На подъездной аллее возле особняка из стекла и бетона стоял роскошный автомобиль. Канадский флаг над входом в особняк означал стабильность.
Затем в поле зрения попал плакат с тремя полуголыми темнокожими красотками, наклонившими свои силиконовые бюсты над пахом мужчины, облаченного в полосатую тюремную одежду Надпись гласила: «ПАРФЮМЕРИЯ 718: ЗАПАХ БРОНКСА В ГОРОДЕ СВАНИ».
Громко вздохнув, я отвернулся.
— Что теперь? — спросил Алеша-Боб.
— Ничего.
— Это из-за «Парфюмерии 718»? Ты все еще думаешь о Руанне и Джерри Штейнфарбе, не так ли?
Мы тихо сидели в машине, созерцая, как впереди пузырится и изнемогает от жары радужный пейзаж. Чувствуя мою боль, Тимофей запел песню, которую сочинил в честь моего нового гражданства. Вот единственный куплет, который я помню:
Мой славный батюшка, мой добрый батюшка,
Надумал в Бельгию он уезжать…