Увидев логотип «Хайатт» на нашем джипе, солдаты махнули, чтобы мы проезжали. Местные жители стучались в бока машины, надеясь, что мы поможем им добраться в целости и сохранности в отель.
— К сожалению, нам нужно сначала спасти свою собственную шкуру, — сказал я Сакхе.
Демократ кивнул и ничего не ответил. Когда мы выруливали на подъездную дорожку к отелю «Хайатт», он выкрикнул какие-то два бессмысленных слова, резко вывернул руль влево и медленно въехал в камуфлированный бок «БТР-70». Подушки безопасности раздулись, мои щеки оцарапал вздувшийся нейлон, и я, спотыкаясь, выбрался из джипа. К нам уже бежал офицер, за ним — солдаты. Наконец я понял, что именно выкрикивает Сакха у меня за спиной. Это были два слова: «Полковник Свекла».
В романе, написанном в золотой век русской литературы, человек по фамилии Свекла походил бы на свеклу, то есть был бы темно-красного цвета. Но в эру современной литературы голова полковника Свеклы походила на гигантский генетически модифицированный персик, круглый и спелый, а кожа была сухой и жесткой. У него не было ни козлиной демократической бородки, как у Сакхи, ни усов Среднего Востока, как у его солдат. Он походил на величественных пожилых мужчин с Кавказа, которых можно часто увидеть на заднем плане в казино Санкт-Петербурга — они потягивают армянский коньяк с какой-нибудь красоткой, игнорируя суету вокруг рулетки и на танцполе.
— Миша Вайнберг, — сказал полковник Свекла, пожимая мне руку. — Как приятно! Моя мать будет вашей матерью…
Пока он беседовал со мной, солдаты вытаскивали Сакху из джипа «Хайатта». Сакха не сопротивлялся. Его просто вынесли из машины, и голова его болталась в море из камуфляжа.
— Я работал на вашего отца, Бориса, — был его местным консультантом по нефти, — продолжал полковник Свекла, ероша мне волосы. — Его смерть была ужасной трагедией. Погас главный светильник еврейского народа. Мои соболезнования.
В дальнем конце подъездной дорожки согнали группу мужчин. Они стояли с ужасающей покорностью; галстуки свисали с шеи, рубашки под мышками были темными от пота, у некоторых распухли и закрылись глаза — вероятно, от ударов прикладом винтовки.
— Была попытка путча сево, — пояснил мне полковник. — Через несколько минут мы этим займемся. Возвращайтесь в отель, Миша.
Со всей скоростью, которую мне позволял мой вес, я понесся в отель «Хайатт» и влетел в прохладный вестибюль. Алеша-Боб и Ларри Зартарьян приняли меня в объятия, и мы втроем повалились на мраморный пол.
— Вы должны… Вы должны… — говорил я, цепляясь за них, и руки мои совершали такие движения, словно я плыл к далекому маяку.
— Мы ничего… Ничего… — ответили мне оба. — Мы ничего не можем сделать.
Я заметил Джоша Вайнера среди группы нефтяников. В руках у них были кружки пива.
— Джош! — закричал я. — Джош, помоги мне. Они забрали Сакху.
Дипломат внимательно изучал свои собственные ладони. Затем перевернул руки ладонями вниз, не поднимая на меня взгляда.
— Джош! — повторил я. Тимофею наконец-то удалось из-под меня выбраться, и он помог мне подняться на ноги.
Прихрамывая, я подошел к Джошу, но он молча от меня отвернулся.
— Мы уже направили протест, — сказал он.
— Люди, которых они собираются расстрелять… Это не повстанцы. Все они демократы!
— Ты слышал, что я сказал, Вайнберг? — процедил сквозь зубы Вайнер. — Мы направили протест.
Я повернулся кругом и направился к выходу, на солнце.
— Миша, нет! — заорал Алеша-Боб, бросаясь ко мне, но я оттолкнул его своим огромным кулаком.
Я вышел на подъездную дорожку, откуда доносились сердитые мужские голоса.
— На землю! — кричали солдаты Сакхе и его соратникам. Я чувствовал их. Чувствовал солдат с их теплой этнической кровью и верностью клану, с их юношеской развязностью и врожденными психозами, с их искусственной геральдикой, состоявшей из бараньего пирога, сливового бренди и волосатой девственницы на свадебном пиру.
— На колени! — приказали солдаты.
Некоторые из этих мужчин были грузными, другим не хватало гибкости, как интеллектуалам, привыкшим к сидячей работе, поэтому им трудно было выполнить приказание. Кто-то из них завалился на бок, и их поднимали за шиворот. Солдаты выстроились за ними в цепочку, по одному на каждого, и это не предвещало ничего хорошего.
Взгляд Сакхи был прикован ко мне. Лицо было залито слезами. Я не видел слез, но знал, что это гак.
— Миша! — закричал он мне. — Мишенька, пожалуйста! Скажите, чтобы они остановились. Они послушаются такого человека, как вы. Пожалуйста! Скажите что-нибудь!
Я почувствовал, как Алеша-Боб тащит меня за рукав, а его маленькое тело прижимается к моему.
— Голли Бертон! — завопил я. — «КБР»!
Солдаты посмотрели на полковника Свеклу, он кивнул. Они выстрелили пленникам в затылок, и тела их жертв одновременно дернулись, а потом повалились на подъездную дорожку и вокруг них закружилось облако пыли.
Стреляные гильзы подкатились к моим ногам. На земле остались лежать двенадцать тел.
Глава 19МОЕ СЕРОЕ СЕРДЦЕ РЕПТИЛИИ
Сорок этажей отделяло нас от войны, и мы очутились над ней. Вокруг нас была цивилизация «Хайатт».
В небоскребе жужжали генераторы, и возникала иллюзия, будто мы на американском космическом корабле, плывущем над танками и бронетранспортерами, над поддельными ирландскими барами и голландскими нефтяными платформами «Шелл» — к какому-то замечательному, хитрому голливудскому финалу. «Все в бассейн! Сейчас начнется вечеринка!»
Я снова и снова набирал номер доктора Левина. Наконец добрый доктор отозвался, кашлянул, чихнул (снова сезонная аллергия) и поздоровался со мной.
— Доктор Левин, катастрофа, — сказал я. — Я в Республике Абсурдистан. Мне грозит большая опасность. Все ужасно. Пожалуйста, проконсультируйте меня…
С большим терпением и аналитической уравновешенностью доктор Левин попросил меня, на хрен, успокоиться.
— Итак, где это место? — спросил он.
— Вы смотрите новости?
— Я видел новости вчера вечером.
— Значит, вы слышали о гражданской войне.
— О какой гражданской войне?
— В Абсурдсвани. В столице. Они закрыли аэропорт. И выстрелили моему другу в затылок.
— О’кей, давайте начнем с самого начала, — вздохнул доктор Левин. — Что такое этот Абсурдсвани?
— Абсурдсвани находится на Каспийском море.
— А где именно оно находится? У меня туговато с географией.
— Каспийское море? Оно находится на юге России, возле Туркменистана…
— Где?
— Возле Ирана.
— Возле Ирана? Я думал, вы все еще в Москве — последний раз вы звонили оттуда.
— Из Санкт-Петербурга.
— И все-таки Иран должен находиться гораздо дальше оттуда, чем Москва. Что вы там делаете?
Я объяснил, что поехал в Абсурдистан покупать европейское гражданство у жуликоватого чиновника из бельгийского консульства после того, как трахнул молодую жену своего покойного отца. Последовало укоризненное молчание.
— Это законный путь получить гражданство? — осведомился доктор Левин.
— Ну, — произнес я в замешательстве, — относительно законный…
«Сукин сын, — подумал я. — Как же ты смел предположить, что я не воспользуюсь малейшим шансом, чтобы выбраться из России, в то время как твои прапрадеды, вероятно, подкупили половину царских чиновников в черте оседлости и сбежали в мешках для почты ради того, чтобы их потомок сейчас развалился в прекрасном кресле из ценных пород дерева на углу Парк-авеню и 85-й улицы, изрекая скороспелые и строгие замечания в адрес оскорбленных и несчастных и получая за это по 350 долларов?» Но вместо того, чтобы высказать это, я начал плакать.
— Давайте сначала обсудим важные вопросы, — сказал доктор Левин. — В вашем недавнем прошлом, кажется, застрелили или взорвали фугасом многих людей. Так что позвольте вас спросить: находитесь ли вы в безопасном месте? Угрожает ли вашей жизни непосредственная опасность? И, учитывая возможность, что у вас сейчас проявляются симптомы посттравматического синдрома, такие как чувство отчужденности, гнева и беспомощности, думаете ли вы, что способны принять рациональное решение, которое обеспечит вам безопасность в будущем?
— Я не уверен, — ответил я, подавив рыдания, дабы сосредоточиться. — Мой друг Алеша-Боб пытается что-то сделать, чтобы мы отсюда выбрались. Знаете, он очень ловкий.
— Ну что же, это позитивный момент, — одобрил доктор Левин. — А пока что вы должны продуктивно проводить время. Попытайтесь чем-нибудь себя занять, как вы это делали в Москве. Если это безопасно, отправьтесь на прогулку или займитесь физическими упражнениями. Этот вид деятельности вместе с тремя миллиграммами «Ативана» в день понизят ваш порог беспокойства.
— Вы думаете, что я действительно могу…
— А почему бы вам не попытаться просто расслабиться? — спросил доктор Левин. Я слышал, как он потягивает свой любимый цитрусовый коктейль с витаминной добавкой — современный эквивалент сигары психоаналитика. — Просто не дергайтесь так сильно.
— Попытаться расслабиться? Как же мне это сделать? Это все равно что попытаться допиться до трезвости.
Вы знаете, что помогает одному из моих пациентов, когда он начинает дергаться? Он выходит из дому и покупает себе костюм. Почему бы вам не выйти и не купить себе костюм, Миша?
— Мне слишком грустно, чтобы покупать костюмы, — прошептал я.
— Что еще вам приходит на ум в связи с этим? В связи с вашей грустью?
— Никому нет до меня дела — даже вам, доктор, — сказал я. — У меня на глазах убили милого человека, демократа, и я пытаюсь горевать о нем, но не могу. И я пытаюсь горевать о моем отце, но не могу. Ничего, как вы говорите, «не приходит на ум в связи с этим». И я стараюсь быть хорошим, стараюсь помогать людям, но тут это не получается, и я не знаю, как это сделать. И я напуган, и одинок, и несчастен, и я укоряю себя за то, что напуган, и одинок, и несчастен, и за то, что прожил тридцать лет, и у меня нет никого, за исключением Алеши — ни одной души! — кому было бы до меня дело. Я знаю, в Нью-Йорке, Париже и Лондоне есть люди, у которых те же самые проблемы, и что я не должен чувствовать себя исключительным, но что бы я ни делал и куда бы ни ехал — все не то, не то, не то. И не может быть, чтобы дело было тол