— Ну тогда запоминай, мамаша…
— Нет, я ничего не буду запоминать, пока не поговорю с сыном.
— А больше ты ничего не хочешь?
— Больше ничего. Только разговор с сыном. Я должна быть уверена, что с ним все в порядке. Иначе денег не будет.
— Ты смотри, она еще условия нам ставит! — весело удивился похититель. — Или ты такая храбрая, потому что у тебя на хребте менты висят? Так ты имей в виду, если ментов наведешь — сына живым не увидишь. Я перезвоню.
Люба растерянно положила трубку и обернулась к стоящему рядом Бегорскому.
— Отключились… Он, наверное, рассердился… Я как-то не так с ним разговаривала… Я все испортила, да?
Андрей ласково обнял ее.
— Успокойся, Любаша, ты все сделала правильно. Но этот похититель же не полный идиот, он не станет долго с тобой разговаривать, потому что не может быть уверен, что рядом с тобой не стоит опер. Если твой телефон подключили к аппаратуре, то он не будет рисковать тем, что его звонок могут засечь. Он будет звонить несколько раз через короткие промежутки времени, но из разных автоматов. А если он звонит из автомата, то понятно, что Коли рядом с ним нет. Ему нужно его доставить к телефону, чтобы выполнить твое требование. Вот посмотришь, минут через десять-пятнадцать будет следующий звонок.
И опять Андрей Бегорский оказался прав, звонок последовал очень скоро.
— На, поговори с сыночком, — буркнул похититель.
Сердце у Любы замерло. Что она сейчас услышит? Слабый голос избитого и истерзанного сына? Она этого не вынесет, умрет в тот же момент. Нет, надо держать себя в руках, надо во что бы то ни стало, чего бы это ни стоило.
— Мама? — послышалось в трубке.
Мама. Не «мать», как обычно, а «мама». Наверное, ему очень плохо и очень страшно, ее маленькому Николаше, ее солнышку, ее сокровищу. Плохо, страшно и, может быть, больно.
— Коля, как ты? Как с тобой обращаются? — срывающимся голосом спросила Люба.
— Я в порядке, мам. Только сделай так, чтобы меня побыстрее отпустили, ладно? — голос сына был необычно тихим и слабым, и Люба чуть не расплакалась, но постаралась сдержаться.
— Коленька, мы нашли деньги, мы заплатим, ты там держись и ничего не бойся, мы сделаем все, чтобы тебя отпустили как можно скорее. Ты…
Но в трубке уже раздавался насмешливый голос одного из похитителей.
— Хватит, мамаша, поговорили — и будет. Ждите, перезвоню. И чтобы без глупостей.
— Ну вот видишь, — сказал Андрей, когда Люба положила трубку, — я же говорил, они будут звонить в несколько приемов из разных автоматов, чтобы их не засекли. Как Коля?
— Не знаю, — вздохнула Люба, — кажется, он очень напуган. Голосок такой тихий и слабенький… Я никогда у него такого голоса не слышала. Ты же знаешь, Коля всегда такой самоуверенный, непробиваемый… Ой, Андрюша… — она покачала головой. — Слава богу, он жив. Даже если его там избили, это уже не так страшно, это не в первый раз, я его подниму на ноги, выхожу, я привыкла. Или в больницу положу, если надо, такой опыт тоже есть.
Андрей отстранился и внимательно посмотрел на нее.
— Ты никогда не рассказывала, — медленно произнес он. — Почему?
— А что рассказывать? — в отчаянии выдохнула Люба. — Чем гордиться? Мы с Родиком от всех скрываем Колькины похождения, нам стыдно, что мы вырастили такого сына. — Она понизила голос и почти шепотом произнесла: — Мы даже от Лельки стараемся это скрыть. Он играет на деньги, пьет, гуляет, ввязывается в сомнительные авантюры, он постоянно кому-то должен, он постоянно кого-то обманывает, его подстерегают и бьют, он ворует дома деньги и ценности, чтобы расплатиться, он занят каким-то бизнесом, за который его могут в любой момент посадить, потому что там бесконечные финансовые и налоговые нарушения. Андрюша, мы с Родиком живем, как на пороховой бочке, мы не ложимся спать, пока Колька не вернется домой или хотя бы не позвонит и не скажет, что с ним все в порядке, мы каждый день ждем беды… О чем тут рассказывать? Не дай бог, папа узнает, у него и так высокое давление, и вообще он уже старенький, ему нельзя волноваться. Знаешь, папа очень ослабел после путча и смерти Григория, все это его совершенно подломило, он стал таким вялым, равнодушным, иногда плачет. Ты можешь себе представить моего папу плачущим?
— Нет, — очень серьезно ответил Бегорский. — Это невозможно представить. Я, конечно, мало его видел, всего несколько раз, но по твоим и Родькиным рассказам очень хорошо представляю Николая Дмитриевича. Он всегда был таким сильным, несгибаемым, мужественным.
— Вот именно, — кивнула Люба. — И у него остались эти самые несгибаемые представления о том, какой должна быть наша семья, какими должны быть мы с Родиком и наши дети. И если мы окажемся не такими, как он думает, он этого не перенесет. Так что от папы мы вынуждены скрывать не только Лизу и ее детей, но и проблемы с Колей.
Из своей комнаты появилась Леля и вопросительно посмотрела на мать.
— Ну что? Они же позвонили, я слышала. Почему ты ничего не говоришь?
Люба объяснила, что ей удалось поговорить с Николаем, но условия обмена похитители пока не оглашали, придется еще немного подождать. Леля отправилась на кухню варить кофе, а Люба с Андреем остались возле телефонного аппарата. Ожидание затягивалось и стало уже невыносимым, и Люба положила руку на трубку, ей казалось, что так она будет чувствовать себя ближе к сыну.
Наконец они позвонили и торопливо изложили процедуру обмена, которая оказалась довольно незамысловатой: деньги следовало положить в определенную ячейку на Павелецком вокзале и закрыть ее на определенный шифр, после чего ехать на другой конец Москвы, на Ясный проезд, и там ждать у дома номер десять.
— Я поеду с вами, — тут же заявила Леля.
— Ни в коем случае — отрезал Андрей. — Ты останешься дома.
— Но я хочу увидеть Колю! И вообще, я хочу знать, что происходит! Вы уедете, а я буду тут сидеть, как кукла, волноваться и не знать, как все проходит, где вы, что с вами и с Колей. Вдруг что-нибудь пойдет не так, а у вас даже не будет возможности позвонить мне, и я тут буду с ума сходить. Нет, нет и нет, я еду с вами.
— Нет, нет и нет, — повторил следом за ней Бегорский, — ты остаешься дома, и это не обсуждается.
— Но почему?
— Потому что я так сказал. Я знаю, как лучше для всех, в том числе и для Коли.
Леля плотнее закуталась в шаль, опустила голову и тихонько заплакала, но на Андрея это не произвело ни малейшего впечатления. Люба кинулась было утешать и успокаивать дочь, однако Бегорский решительно взял ее за плечо.
— Любаша, не отвлекайся от главного. Одевайся и поедем.
— Но Леля…
— Ничего с ней не случится. Поплачет и перестанет.
После третьего звонка похитителей Люба снова начала нервничать и плохо понимала, что происходит. Андрей вывел ее из дома, усадил в свою машину, повез на вокзал, но ничего этого она как будто и не заметила, очнулась только тогда, когда машина остановилась и Андрей сунул в ее сумочку толстую пачку долларов.
— Номер ячейки помнишь?
— Да, — рассеянно кивнула она.
— И шифр?
— Помню.
— Точно? Ничего не перепутаешь? Я же велел тебе сразу все записать. Ты записала?
— Нет, я так запомнила.
— Люба, ну куда это годится! — рассердился он. — Я тебе русским языком сказал: сразу все запиши и возьми бумажку с собой. Почему ты не сделала, как я велел?
— Андрюша, — к Любе понемногу стало возвращаться самообладание, — я никогда не путаю цифры и не забываю их. Для меня цифры — как для тебя слова. Или как запись ходов в шахматной партии. Не волнуйся, я все сделаю как надо. Ты со мной пойдешь?
— Нельзя, Любаша. Если они за тобой наблюдают, то могут подумать, что я из милиции. Не надо их провоцировать. Будем делать так, как они велят, чтобы все это поскорее закончилось и Кольку вернули.
Люба вышла из машины, сделала несколько шагов в сторону здания вокзала, но внезапно вернулась, открыла дверцу и заглянула внутрь.
— Андрюша…
— Да? Что-то забыла?
— Нет, я хотела сказать… А если Колю не вернут?
— Почему не вернут? — вздернул брови Андрей. — Мы делаем все, как они сказали, мы не обратились в милицию, мы собрали деньги и беспрекословно выполняем все их требования. Почему они не вернут Колю?
— Ну, я не знаю. Может быть, они захотят еще денег. Ведь говорят же, что шантажистам нельзя платить, иначе этому не будет конца.
— Насчет шантажистов — согласен, а насчет похитителей — нет. Это совсем другое. Им всегда платят, и не только обычные люди, но и целые государства. Иди, Любаша, и не думай ни о чем плохом.
Та зима была очень снежной, припарковаться рядом с вокзалом оказалось трудно: машин много, а половина парковочных мест занята снежными кучами. Люба шла к зданию, не глядя под ноги, несколько раз споткнулась и чуть не рухнула в снег, но удержалась на ногах. Она старалась идти быстро, ей казалось, что каждый сделанный шаг приближает ее к сыну, к тому моменту, когда он окажется рядом с ней, целый и невредимый, но ноги вязли в глубоком снегу, который нападал за ночь и который снегоуборочные машины еще не успели сгрести. Мимо шли люди, озабоченно спешащие на поезда или выходящие из здания с радостными лицами и букетами цветов, и Люба подумала, что отдала бы все на свете, чтобы оказаться на их месте, чтобы ее встречали с цветами, чтобы ее главной заботой было не опоздать на поезд. «Они даже не понимают, какие они счастливые! — мелькнуло в голове. — Как это хорошо, когда у тебя не похищают ребенка и тебе не нужно его спасать».
Она долго искала вход в камеру хранения и нужную ячейку, потом ее обуял страх, что она все-таки перепутала и неправильно запомнила номер и шифр. Нужная ячейка оказалась запертой. Люба в первый момент растерялась, но потом сообразила, что именно так и должно было быть. Похитители должны были занять ячейку заранее и закрыть ее на тот самый шифр, так что если набранная Любой комбинация сработает и дверца откроется, значит, она все запомнила правильно.