— Так ты все знал! — сиплым от возмущения голосом воскликнул Камень. — Знал и молчал столько времени! Тебе не стыдно?
— Мне? Ни капельки, — невозмутимо ответил Змей. — Ты представь, какого удовольствия ты лишился бы, если бы я сразу тебе все рассказал. Ты размышлял, сомневался, спорил с Вороном, удивлялся — смотри, сколько разных эмоций ты испытал. А так узнал бы — и всё, и никакой радости открытия.
— И давно ты знал?
— Давно. Как только Родислав на лестнице с неизвестным мужчиной столкнулся, так я сразу и посмотрел, как там и чего. Мне же интересно было, кто и за что Надежду Ревенко убил. Я, честно признаться, все ждал, когда же ты меня туда сам зашлешь, а ты молчишь, ничего не говоришь, ну, и я не лез со своей информацией.
— Ага, теперь уже я сам во всем виноват, — проворчал Камень. — Да мне и не так уж интересно было, кто ее убил, для меня было важно, что Геннадий невиновен, а его осудили и посадили, и мои Романовы из-за этого страдают и мучаются. А уж кто там на самом деле несчастную угробил — не суть важно для нашей истории.
— А в том, что Геннадий невиновен, ты, стало быть, не сомневался?
— Ни одной минуты. И Ворон со мной соглашался. И Романовы так думали. А уж когда Геннадий сам признался, что жену убил, тогда вообще вопрос об истинном убийце отпал сам собой. Но ты-то, ты-то! Не ожидал я от тебя такого.
— Глупый ты, — вздохнул Змей. — Знаешь, кто главный враг писателя?
— Наверное, издатель, — предположил Камень, изрядно удивленный такой резкой сменой темы.
— Нет, не издатель. Вторая попытка.
— Ну, тогда, наверное, редактор.
— Ничего ты не понимаешь в творческом труде. Главный враг писателя — читатель, который сразу заглядывает в конец книги. Писатель старается, придумывает, пишет, строит повествование, ведет читателя за собой и подводит его к развязке, да так, чтобы читатель испытал на этом пути разные чувства и обдумал разные мысли. Писатель вкладывает свой труд, гигантский труд, а неблагодарный читатель отправляет весь этот труд на помойку одним тем, что, едва прочитав первые десять-пятнадцать страниц, сразу смотрит в конец. Я просто не хотел, чтобы ты был неблагодарным по отношению к Ворону и к той истории, которую он тебе так долго и старательно рассказывает. Он же хочет тебя развлечь, он хочет, чтобы ты не скучал, он делает для тебя все, что может, понимаешь? И если я начну вмешиваться и рассказывать тебе то, чего он не знает, весь его труд пойдет насмарку. Я и так нарушаю собственные принципы, когда по твоей просьбе то и дело что-то уточняю, но обрати внимание, это касается только тех случаев, которые не затрагивают интересы Ворона как повествователя. А история Кирилла Тарновича — это очень важный момент, принципиальный, и я должен был дождаться правильного момента, чтобы все тебе рассказать.
— Ну естественно! — фыркнул Камень. — Ты дождался, пока мое терпение лопнуло и я послал Ворона с конкретным заданием посмотреть, как так получилось, что Кирилл, который спас Лизу в метро, а до этого следил за Романовыми, вдруг оказался любовником Аэллы. И только после того, как он мне в общих чертах все поведал, ты явился и начал доставать кроликов из шляпы и бомбардировать меня интересными деталями. А если бы я его не отправил за Кириллом?
— Я бы молчал, — признался Змей.
— Долго молчал бы?
— Пока ты сам не спросишь. Я был уверен, что ты спросишь уже тогда, когда выяснилось, что Кирилл — это тот, кто следил за Романовыми. Ведь было же у вас с Вороном такое предположение, вы его обсуждали, я знаю. Но ты интереса не проявил, вот и я промолчал. Любая информация хороша ко времени, как ложка к обеду. А занятный тип этот Тарнович, ты не находишь? Яркий образец психологического типа фаната.
— Почему? — удивился Камень. — Фанаты, насколько я помню, это те, кто творят себе кумиров из известных личностей, артистов там, певцов, музыкантов. Какое отношение к этому имеет Кирилл?
— Да самое прямое! Что такое фанат? Это человек, у которого нет собственной жизни или она бедна и скучна, и он создает себе искусственную вторую жизнь, наполненную событиями из жизни своего кумира. Ведь ты посмотри, сколько времени девочки-фанатки проводят у подъезда какого-нибудь своего любимца, какими жадными глазами они смотрят, во что он одет, как горячо интересуются, что он ел на завтрак и какое у него настроение. А некоторые тратят собственные деньги на то, чтобы ездить следом за своим кумиром на гастроли.
— Им что, делать больше нечего? — с изумлением спросил Камень, которому такие подробности из бытия фанатов даже в голову не приходили.
— Так в том-то и дело, что нечего! Нет у них другой жизни, в которой были бы события и переживания. А чем Кирилл от них отличается? Да ничем. Когда у него появляется собственная жизнь, работа или, к примеру, женщина, он отлично живет этой жизнью, но как только все заканчивается и становится пусто, он вспоминает о том, что можно бы и Робин Гудом побыть. Пожить, так сказать, второй жизнью. И знаешь, что самое интересное? Кирилл этот — пример феномена зеркальности.
— Это как же? — заинтересовался Камень.
— Он мечтал о том, чтобы у него были свои фанаты. Он хотел славы, хотел, чтобы его все и всюду узнавали и просили автограф, хотел, чтобы у его подъезда дежурили влюбленные девочки. И это было, но, конечно, не в таких масштабах, о которых он мечтал. А поскольку он этого всего так сильно хотел, он и не усомнился в том, что Родислав его узнал и только из огромной любви к знаменитому артисту не сказал о нем в милиции. То есть Кириллу очень хотелось, чтобы было именно так, и он в это всей душой поверил. А поверив, сотворил, в свою очередь, себе кумира из Родислава и сам превратился в его фаната. Понял теперь?
— Теперь понял, — шевельнул бровями Камень. — И что же будет дальше?
— Слушай, я тебе для чего целую лекцию прочитал про писателей и читателей? — сердито отозвался Змей. — Чтобы ты нахально заглядывал в конец?
— Нет, про самый конец не надо, но так, в общих чертах, а? — жалобно попросил Камень. — Раздразнил ты меня этим Кириллом. Скажи хотя бы, как Аэлла к нему относится?
— Любит, — коротко констатировал Змей. — Но сама пока об этом не догадывается. Только сама себе удивляется, как это она, такая требовательная, у которой за сорок лет ни одного мезальянса в личной жизни не случилось, вдруг спит с малоизвестным актеришкой, да еще на одиннадцать лет моложе себя. Ладно бы, если бы он был младше лет на двадцать-тридцать, тогда можно было бы гордиться собой независимо от его социального статуса, вот, мол, я какая удалая и красивая, в меня и на седьмом десятке молодые мальчики влюбляются. А одиннадцать лет — это не та разница в возрасте, на которую можно обращать внимание. Значит, у любовника должен быть или статус, или очень большие деньги, или еще что-нибудь, что делает его не таким, как все. У нашей Аэллы, как ты помнишь, все должно быть самым лучшим и не таким, как у всех. А у Кирилла ничего такого нет. Вот она и удивляется сама себе. Но ей рядом с ним спокойно и уютно, она даже воображать меньше стала, как-то подуспокоилась насчет своей необыкновенности. Кирилл на нее в этом смысле положительно влияет.
— Что ты имеешь в виду?
— А то, что он спокойно рассказывал ей о себе всякую правду, в том числе и такую, которая его не особенно украшает, а она слушала и понимала, что его откровенность не делает его хуже в ее глазах. Он ей — про то, что и пил, и гулял неумеренно, и зазнавался, и зазвездился, и унижался, и жене изменял, а Аэлле важно только то, что он добрый и надежный, родной и теплый, а тот факт, что когда-то ему приходилось и унижаться, и на рынке торговать, и чужие машины перегонять, никоим образом его не портит. И стала она понемножку задумываться о том, что если у нее самой бывали неудачи и проколы, то это никоим образом не портит ее в глазах окружающих. И вообще, нет ничего зазорного в том, чтобы в чем-то быть как все, не выделяться и не возвышаться.
— Поздновато на седьмом-то десятке, — заметил Камень.
— Ну, в таком деле лучше поздно, чем никогда. Теперь она ждет, когда Кирилл наберется храбрости сделать ей предложение. Она уже для себя решила, что обязательно выйдет за него.
— Жалко, Ветер не слышит, — вздохнул Камень. — Вот уж он порадовался бы.
Сумка, битком набитая проспектами, каталогами и альбомами с образцами, оттягивала руку. Поднимаясь в лифте к себе домой, Люба Романова мысленно составляла график вечерних мероприятий и определяла их последовательность. Родислав уже дома, он вернулся прямо с работы, а ей пришлось еще встречаться с мастерами, отделывающими новый загородный дом. Наверное, муж сидит голодный и ждет, когда его кто-нибудь покормит. Кто-нибудь — это Юля или Люба, но Юля и Денис сегодня собирались в Государственный центр современного искусства на видеопоказ работ молодых художников из коллекции мультимедиа. Это была идея Юли, она почему-то вдруг очень заинтересовалась современным искусством, представленным на Московской биеннале, и почти каждый день возила Дениса на мероприятия то в галерею Церетели, то в Музей современного искусства, то еще куда-нибудь.
Значит, первым делом следует покормить мужа, потом обсудить с ним ряд вопросов отделки дома, потом, когда он плотно усядется перед телевизором, можно будет взяться за уборку — все манипуляции с пылесосом надо непременно закончить до того, как Родик уйдет спать, чтобы шум ему не мешал. А уж когда он ляжет, можно будет заняться приготовлением обеда для Юли и Дениса на завтра.
— Почему так долго? — капризно спросил Родислав, когда Люба вошла в гостиную, где муж, устроившись в мягком глубоком кресле, читал газеты.
— Пробки, Родинька, — виновато ответила Люба. — Ты же знаешь. Сейчас я тебя накормлю.
— Я не понимаю, почему с этими мастерами и дизайнерами нельзя встречаться в выходные, когда дороги свободны? — раздраженно проговорил он. — Ты постоянно ездишь туда среди недели, тебя никогда нет дома.