«Надо изнурять тело». Она повторяла это, чтобы придать себе мужества. Ей случалось в это поверить по утрам, хорошо выспавшись. Случалось быть оптимисткой и строить планы. Но часы шли, пожирая остатки ее решимости. Психиатр посоветовал ей кричать. Это рассмешило Адель. «Я совершенно серьезно. Надо орать, вопить так громко, как только можете». Он сказал, что ей станет легче. Но даже одной, даже в полной пустоте ей не удалось извергнуть свою ярость. Издать крик.
После обеда она сама забирала Люсьена. Пешком добиралась до поселка и ни с кем не разговаривала. Кивком здоровалась с прохожими. Фамильярность сельских жителей наводила на нее оторопь. Она старалась не ждать перед воротами садика, боясь, что другие матери заговорят с ней. Объяснила сыну, что надо пройти совсем немного, чтобы найти ее: «Знаешь, там, где статуя коровы. Я буду ждать тебя там».
Она всегда приходила заранее. Садилась на скамейку напротив большого холла. Если скамейка была занята, она стояла рядом с бесстрастным видом, пока сидящему не становилось неловко и он не уступал ей место. Ришар рассказывал ей, что американцы в 1944 году по ошибке сбросили бомбы на этот поселок. Меньше чем за двадцать минут он был стерт с лица земли. Архитекторы попытались восстановить первозданный облик домов, воспроизвести нормандские фахверковые стены, но их очарование было поддельным. Адель спросила, не по религиозным ли причинам американцы пощадили церковь. «Нет, – ответил Ришар. – Просто она оказалась прочнее».
Когда пришла весна, врач настоял, чтобы Адель проводила весь день на свежем воздухе. Он посоветовал ей заняться садоводством, сажать цветы и смотреть, как они растут. Эмиль помог ей разбить огород в глубине сада. Она проводила там много времени вместе с Люсьеном. Сын обожал копаться в грязи, поливать рассаду бобов, жевать листья, перепачканные землей. Июль только начался, но Адель не могла избавиться от мысли, что дни становятся короче. Она с тревогой смотрела на небо, которое темнело все раньше и раньше, и со страхом ждала возвращения зимы. Непрерывной череды дождливых дней. Лип, которые придется обрезать, и они выставят черные обрубки, словно гигантские трупы. Уезжая из Парижа, она освободилась от всего. У нее больше не было работы, друзей, денег. Ничего, кроме этого дома, где зима держит ее в плену, а лето – только иллюзия. Иногда она походила на испуганную птицу, бьющуюся клювом в застекленные двери и ломающую крылья о дверные ручки. Ей становилось все труднее скрывать приступы нетерпения, контролировать свою раздражительность. Хотя она старалась. Она кусала щеки, делала дыхательные упражнения, чтобы справиться с тревогой. Ришар запретил ей позволять Люсьену весь вечер торчать перед телевизором, и она заставляла себя придумывать, чем его занять. Однажды вечером Ришар нашел ее сидящей на ковре в гостиной с опухшими глазами и покрасневшим лицом. Весь вечер она пыталась отчистить краску, которой Люсьен испачкал ее синее кресло. «Он меня не слушал. Он не умеет играть», – в ярости повторяла она, судорожно сжимая кулаки.
* * *
– В прошлый раз вы сказали мне, что чувствуете себя здоровой. Что вы имели в виду?
– Не знаю, – ответила она, пожимая плечами.
Врач молчал. Повисла тишина. Он благожелательно смотрел на Адель. Когда она пришла к нему впервые, он сказал, что для ее случая у него ничего нет. Что обычно рекомендуют поведенческую терапию, лечение спортом и разговорную психотерапию в группах. Она ответила твердым ледяным голосом: «Тут и говорить не о чем. Мне это противно. Есть все-таки что-то низкое в том, чтобы выставлять свой позор напоказ».
Она настояла, что будет ходить именно к нему. Говорила, что он внушает ей доверие. Он неохотно согласился, немного тронутый этой худой бледной женщиной, на которой синяя рубашка висела как на вешалке.
– Скажем так, я спокойна.
– Вы так понимаете выздоровление? Оставаться спокойной?
– Да. Вероятно. Но выздороветь – это еще и страшно. Это значит что-то потерять. Вы понимаете?
– Конечно.
– Под конец мне все время было страшно. Мне казалось, что я потеряла контроль. Я устала, это должно было кончиться. Но я и не думала, что он может меня простить.
Адель машинально скребла ногтями тканевый подлокотник кресла. На улице черные тучи выставили наружу свои заостренные сосцы. Скоро разразится гроза. Из окна она видела боковую аллею и машину, где ее ждал Ришар.
– В ту ночь, когда он все узнал, я очень хорошо спала. Глубоким, целительным сном. Когда проснулась, в доме был разгром, Ришар ненавидел меня, но я чувствовала странную радость, даже какое-то возбуждение.
– Вы испытали облегчение.
Адель молчала. На мостовую обрушился яростный ливень. Словно среди дня наступила ночь.
– Мой отец умер.
– О, Адель, мне очень жаль. Он болел?
– Нет. Он умер от инсульта, вчера вечером, во сне.
– Вам грустно?
– Не знаю. Вообще-то жить ему не особенно нравилось.
Она подперла правой рукой щеку и села поглубже.
– Я поеду на его похороны. Поеду одна. Ришар не может отлучиться из клиники, к тому же он считает, что Люсьен слишком мал, чтобы сталкиваться со смертью. Вообще-то он даже не предложил поехать со мной. А я поеду. Одна.
– Вы сердитесь на Ришара за то, что он бросает вас в такой момент?
– О нет, – тихо ответила она. – Я рада.
* * *
Ришар никогда не придавал значения сексу. Даже в юности не получал от него особого удовольствия. Всегда немного скучал во время этих упражнений. Находил их долгими. Он считал себя неспособным разыгрывать комедию страсти и наивно полагал, что его сдержанность приносит Адель облегчение. Как любой умной и утонченной женщине. Он думал, по сравнению с тем, что он мог предложить ей, секс ничего не стоит. На людях он иногда притворялся, чтобы сохранить лицо и придать себе уверенности. Отпускал вульгарную шуточку о чьей-нибудь попке. Намекал приятелям на любовную интрижку. Он этим не гордился. И никогда об этом не думал.
Ему всегда хотелось стать отцом, иметь семью, которая будет на него рассчитывать, а он даст ей все, что получил сам. Он больше всего на свете хотел Люсьена и с тревогой ждал его зачатия. Но Адель забеременела очень быстро, прямо с первой попытки. Он сделал вид, что очень горд, что видит в этом доказательство своей мужественности. На самом деле, он чувствовал облегчение, что ему не придется терзать тело той, кого он любит.
Ришар ни разу не думал о мести. Даже о том, чтобы сравнять счет в битве, которую заранее считал проигранной. Один раз подвернулся случай пойти с девушкой, и он ухватился за него, не слишком задумываясь. Не зная, зачем ему это нужно.
Через три месяца после перехода в клинику его познакомили с Матильдой, проходившей стажировку в аптеке своего отца. Пухленькая, с оливковыми глазами, прятавшая угри под длинными рыжими прядями, она чуть-чуть не дотягивала до хорошенькой.
Однажды вечером Ришар пил пиво рядом с клиникой и увидел ее за столом с двумя ровесницами. Она помахала ему. Улыбнулась. Он не понял, приглашает она его подсесть к ним или просто считает нужным поздороваться, потому что он приятель ее отца. Ришар помахал ей в ответ.
Больше он не обращал на нее внимания, заторможенный алкоголем и жарой. Он совершенно забыл о ней, когда она подошла к столу и сказала:
– Вы ведь Ришар, верно?
По его спине заструился пот.
– Да, Ришар Робенсон. – Он неловко встал и пожал ей руку.
Она села, не спрашивая разрешения, совсем не такая робкая, как ему показалось, когда она краснела за стойкой в аптеке. Стала рассказывать про свой факультет, про Руан, где она жила, про то, что хотела бы учиться медицине, но не чувствует в себе достаточно мужества. Говорила она очень быстро, тонким певучим голосом. Ришар вяло кивал, обливаясь потом. Он старался держать глаза открытыми и смотреть на нее, улыбаться в нужный момент и даже иногда поддерживать разговор.
Они пошли по улице, сами не зная куда. Он попросил у нее сигарету и с трудом ее выкурил. Ему хотелось спросить: «Ну и что теперь?» – но он промолчал. Они дошли до клиники. У входа они не проявили ни сомнений, ни спешки. Ришар вынул связку ключей, и они прошли через гараж.
В кабинете Ришар закрыл ставни.
– Извини, выпить нечего. Хочешь воды?
– Можно закурить?
Ее кожа. Ее молочно-белая кожа была такой невыразительной. Он касался ее губами. Чуть приоткрывал рот, проводил языком по ямке над ключицами, за ухом. Ее плоть совершенно лишена вкуса и рельефа. Даже у пота не было запаха. Только пальцы чуть пахли табаком.
Она сама расстегнула тонкую белую блузку, и Ришар ошеломленно уставился на этот округлый живот, на следы от юбки, на тонкие бороздки от лямок бюстгальтера. Его преследовали мысли о костлявом теле Адель.
Матильда играла роковую женщину и выглядела немного смешной, когда с высоты своих двадцати пяти лет, прислонившись к письменному столу, изображала порочность. В комнате не раздавалось ни звука. Даже стол, на который они опирались, не скрипел. Ее дыхание было едва заметно. Она пыталась проделывать всякие штуки, но, похоже, запретная связь с мужчиной старше ее, к тому же женатым, не оправдала ее ожиданий и не привела к вспышке. Даже не так занятно, как с однокурсниками. Ришар оказался совсем не занятным.
Она склонила голову на одну, потом на другую сторону. Закрыла глаза. Ее пышные бедра обхватили Ришара. Как он ни сжимал ее ягодицы, ни созерцал ее белые груди, расстегнув бюстгальтер, кончить не мог. Он медленно вышел из нее. На улице она не захотела, чтобы он ее провожал.
– Все равно мне недалеко.
Он сел в машину. Теперь он чувствовал себя вполне трезвым. По пути он то и дело подносил руки к носу, нюхал их, даже пробовал на вкус, но они не пахли ничем, кроме антисептического мыла.
Матильда не оставила никаких следов.
* * *
Ришар отвез ее на станцию. В машине Адель смотрела в окно. Едва занимался рассвет. Солнце сквозь дымку ласкало холмы. Никто не упомянул о странности ситуации. Она не решалась успокоить его, проявить нежность, пообещать, что не вынашивает никаких планов побега. Ришар с облегчением думал, что настал моме