Тут Остер задумался: кого из первых лиц страны надо тотчас обезвредить. Затем записал: «Ги, Ге, Риб, Ги, Гей». Никаких сомнений нет, это — Гитлер, Геринг, Риббентроп, Гиммлер, Гейдрих. Этих людей путчисты собирались расстрелять на месте. Среди бумаг Остера имелась и заметка, оставленная Грос-куртом. Он предлагал поступить по-другому: если Гитлера удастся взять живым, то следует провести психиатрическую экспертизу. Ее результат можно предугадать — Гитлер безумен.
Когда же это будет? Когда фюрера «уложат» или освидетельствуют? Остер тревожился все больше. Год назад расстановка сил была совсем другой. Вокруг Берлина было множество воинских частей. Сейчас надежных сил не так много, зато противников — гестаповцев, эсэсовцев, людей из СД — заметно прибавилось. Удастся ли их обезвредить?
Была и другая проблема. Германия воевала с Англией и Францией. Даже если переворот окончится успехом, сторонники фюрера попытаются вернуть себе власть. Возможно, вспыхнет гражданская война. Западные державы воспользуются этим и, пока в Берлине идут бои, оккупируют часть Германии. Надо, чтобы они гарантировали территориальную целостность будущей страны.
Как же связаться с неприятелем во время войны и избежать подозрений в государственной измене? У Остера родилась идея: посредником на тайных переговорах станет глава одного из нейтральных государств, например папа Пий XII. Канарису идея понравилась: он знал папу, ведь тот прежде был нунцием в Берлине.
Но кого направить к папе?..
И тут заговорщикам помог капитан Шмидхубер, знакомый Кристины Донаньи. Он знал одного сказочно ловкого адвоката, который был доверенным лицом Ватикана, жил в Мюнхене и вот уже несколько лет занимался тем, что защищал церковное имущество от гестапо.
Адвокат Йозеф Мюллер-Оксензепп, узнав о просьбе Шмидхубера, сразу приехал в Берлин. Встречался с ним Остер. Полковник убедился, что они «говорят на одном языке», и перешел к делу.
Группа борцов с правящим режимом, которой командует генерал-полковник Бек, просит его, Мюллера, возобновить связь с нынешним папой. Пусть тот убедит западные державы, чтобы они не начинали наступление на Германию, как только будет свергнут Гитлер. Надо получить от Запада гарантии почетного мира.
Мюллер готов ехать в Рим. Он удивлен, правда, что его не пригласили к Канарису. Потом решил, что подлинный заводила здесь именно Остер. В самом деле, Канарис взвалил переговоры с Римом на Остера — то ли он мало верил в успех предприятия, то ли боялся лишних встреч. Во всяком случае, единственное, что он сделал для эмиссара, — приготовил правдоподобные документы.
Итак, обер-лейтенант запаса Мюллер-Оксензепп, «мюнхенский агент абвера», едет в Италию для выполнения «особых поручений». Кейтель итальянским союзникам не доверяет, вот обер-лейтенант и присмотрит за ними.
Шмидхубер снабдил Оксензеппа парочкой адресов в Ватикане. Да и сам Мюллер знал кое-каких важных людей в Ватикане, например прелата Шен-хеффера, своего свидетеля на свадьбе, и прелата Людвига Кааса, бывшего председателя Германской центристской партии, а теперь консультанта папы по Германии.
Мюллер-Оксензепп остановился в неприметном римском отеле «Флора» и первым делом увиделся с упомянутыми знакомыми.
Выслушав гостя, тот поехал в летнюю резиденцию папы и перерассказал ему все. Папа готов был передать известие британскому правительству, но сперва пусть Каас встретится с английским посланником. Видеться с Мюллером папа не захотел. Связь решили поддерживать через Кааса и иезуита Роберта Ляйбера.
Тем временем в Берлине близилась развязка.
5 ноября мятежники объявили готовность. В этот день Браухич последний раз отправился к фюреру, чтобы отговорить его от наступления. Конечно, это была несбыточная затея, но Гальдер не решался перечить своему начальнику, ведь слишком многое зависело от его слова.
Вот она, особенность военных путчей в Германии: без приказа командующего сухопутными войсками ни одна воинская часть не поднимет оружие против верховного главнокомандующего. Совершая противозаконный акт, немецкие военные действуют согласно строгому распорядку. Все зависело от Бра-ухича. Гальдера войска не стали бы слушаться. Поэтому начальник штаба ждал, когда фюрер в очередной раз выпроводит назойливого генерала.
Ровно в полдень Браухич и Гальдер приехали в рейхсканцелярию. Браухич направился с докладом. Он начал делиться своими опасениями, но близость фюрера заставляла его нервничать. Он путался, терялся — Гитлер этого ждал. Шквал упреков обрушился на генерала, фюрер в пух и прах разбивал один аргумент за другим. Голос его все нарастал. Диктатор свирепел на глазах. В приступе ярости он позвал Кейтеля. Онемев, тот наблюдал за новыми словесными эскападами вождя. Вот, наконец, он прервался. Резкий, язвительный вопрос. Браухич не может ответить. Гитлер, не церемонясь, поворачивается и уходит. Браухич и Кейтель молча стоят навытяжку.
Когда, наконец, они покинули рейхсканцелярию, Браухич был бел как мел, едва способен говорить. Дрожа и обливаясь потом, он рассказал о том, что же случилось на аудиенции. Теперь паника перекинулась и на Гальдера.
Неужели, повторял Гальдер, Гитлер знает о путче? Тогда конец! В любую минуту он нанесет удар. Браухич совсем сломлен — разве с ним что-нибудь предпримешь? А другие генералы? Либо далеко отсюда, либо ни на что не способны.
«Остается одно, — твердо сказал себе Гальдер, — никакого путча! Пускай они делают, что хотят, я в нем участвовать не буду…»
Гальдер вернулся в свой кабинет, вызвал Штюльпнагеля и приказал уничтожить бумаги, связанные с мятежом: «Все сжечь!»
Потом, немного успокоившись, генерал-полковник вызвал Гроскурта, чтобы объяснить ему, почему он не желает теперь устраивать государственный переворот. С одной стороны, все военные аргументы исчерпаны, наступление на западном фронте не удается предотвратить.
Между прочим, генерал ошибался: чуть позже Гитлер сам отменил это наступление. И вообще до 10 мая 1940 года он отменял наступление на Францию 29 раз!
Но Гроскурт того не знал, а потому продолжал: «С другой стороны, нет сейчас человека, который сумел бы возглавить дело. Вы понимаете, что я имею в виду».
Впрочем, некоторое время он еще лелеял какие-то надежды. После беседы с полковником Вагнером он вернулся к Гальдеру. Может быть, обратиться к Беку, Герделеру, Шахту? Они помогут справиться с «делом». Однако его собеседник не слушал. Нельзя отступать, повторял Гроскурт, есть же еще и Канарис, он тоже считает, что Гитлера надо устранить. «Так пусть же Канарис изволит сам его убрать», — вырвалось у разволновавшегося Гальдера.
Затем адмирал заподозрил, что тут что-то не так. Вряд ли начальник штаба, противник всяких покушений, передавал Гроскурту такую просьбу. Подполковник, похоже, все выдумал.
Дальше все пошло уж вообще как в плохом любительском спектакле.
На следующий день настал черед Канариса появиться в рейхсканцелярии: он должен был сообщить о последних приготовлениях к наступлению. Вернулся шеф абвера в самом дурном расположении духа.
Его сотрудники, правда, ничуть не поразились перемене, приключившейся с адмиралом. Они уже привыкли к таким перепадам. Гизевиус вспоминал эту сцену: «Канарис спросил нас, уходить ли ему в отставку? То был один из тех вопросов, которые он задавал регулярно, желая лишний раз убедиться в своей незаменимости». Однако на сей раз шеф, похоже, действительно потерял всякий интерес не только к путчу, но и вообще к событиям, происходящим вокруг него. Пусть летит все к чертям, он устал, ему пора на покой…
Это почувствовал и Гроскурт. Коли так, решил он, почему бы действительно не обойтись без адмирала? Ему вспомнилась фраза Гальдера: тот рад был бы участвовать в путче, но без Вицлебена и его 1-й армии он ничего не может поделать. Все ясно! Остеру и Гизевиусу надо съездить к Вицлебену и склонить к мятежу его — и всю группу армий «Ц», в составе которой он сейчас пребывает.
Однако теперь Канарис никуда не отпускал Остера: он не хотел и того, чтобы «главный мятежник» продолжал действовать без адмиральского присмотра. И снова предприимчивый Гроскурт перехитрил шефа: он связался с Вицлебеном и попросил его — якобы по своей инициативе — вызвать к себе полковника Остера. 7 ноября тот отбыл в расположение 1-й армии.
Во время этой поездки к Леебу и Вицлебену Остер вел себя так бестолково, что Гальдер (ему доложили о странном посланце) окончательно отшатнулся от горе-конспираторов. И как было не прийти в ужас и ему, и, например, полковнику Винсенцу Мюллеру из группы армий «Ц», когда Остер, прибыв в штаб-квартиру во Франкфурте, чуть ли не с порога стал сыпать именами заговорщиков, а потом прочитал две прокламации, сочиненные Беком и звавшие к мятежу. Остер вел себя так непосредственно, будто в стране не осталось ни одного гестаповца.
Полковник Мюллер с трудом уговорил гостя сжечь страшные листовки прямо здесь, на его глазах. Впрочем, к чему Мюллер упражнялся в красноречии? Все равно у бесшабашного мятежника были копии прокламаций, были с собой даже списки главных участников заговора. С этими бумагами на руках он нагрянул в Бад-Кройцнах, в штаб-квартиру Вицлебена. Старый, больной вояка, вечный пессимист, подскочил от ужаса: «Как! И вы везли это в машине! Я видеть вас больше не хочу!»
Едва визитер уехал, как Вицлебен направил в Берлин Мюллера: надо было предупредить офицеров генштаба о дурацких похождениях Остера; все компрометирующие бумаги следовало уничтожить. Эх, если бы Мюллер с Вицлебеном знали, что еще натворил их сообщник! Вернувшись во Франкфурт, он зашел в офицерское казино и там, никого не смущаясь, поливал грязью нацистов. Вдобавок он обронил листок, где перечислены были имена заговорщиков. К счастью, бумагу заметил офицер, который сочувствовал противникам режима. Он подхватил ее и, может быть, тем спас многих персонажей этой книги от кончины еще в 1939 году.