В начале апреля, когда операция должна была вот-вот начаться, полковник задумался, как можно помешать вторжению. «Не могу понять англичан, — размышлял Остер в начале апреля, находясь в кабинете Канариса. — Достаточно им продемонстрировать свою мощь, и я уверен, что операция будет отменена. Впору предупредить британцев, чтобы остановить войну».
Неуместное замечание друга адмирал оставил без внимания. В эти дни он уже не колебался: 9 апреля в 5.15 начинается операция «Весерубунг». Теперь уже полный адмирал — 1 апреля приказом Гитлера он был повышен в звании, — словно заправский фельдфебель, требовал от своих подчиненных строжайшего выполнения обязанностей.
Так что Остеру пришлось действовать на свой страх и риск.
3 апреля он попросил Мюллера предупредить своих ватиканских знакомых, что Норвегии грозит опасность. Потом встретился с Засом: пусть тот известит нидерландские, британские и скандинавские ведомства. Обоим — и Мюллеру, и Засу — он сказал все, что знал: между 8 и 10 апреля начнется операция вермахта на севере.
«Вот в этой точке, — он показал на южную оконечность Норвегии, — английский флот нападет на немецкий войсковой транспорт, и потом все кончено». Такого поражения Гитлер не вынесет.
Однако Остер ошибался. Все его хлопоты были напрасны.
Нидерландский генштаб получил донесение Заса, но не передал его британцам. Советник посольства Станг не пожелал сообщить своему правительству «глупую сплетню», хотя и доложил посланнику. Норвежцы все-таки объявили мобилизацию еще до нападения Германии, но случилось это лишь за несколько часов до высадки десанта. Английский флот готовился напасть на немецкий войсковой транспорт, но британским спецслужбам не удалось узнать, когда именно начнется вторжение немцев. Поэтому корабли вышли в море лишь 7 апреля.
Итак, Остер зря рисковал жизнью и честью. Союзники были глухи и беспечны.
ИГРА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Ранним утром 9 апреля немецкая армия пришла в движение с точностью часового механизма. Она не встретила серьезного сопротивления ни в Дании, ни в Норвегии. Не успели скандинавы, что называется, глазом моргнуть, как парашютисты заняли аэродромы, казармы и прочие ключевые пункты.
Британцы опоздали на 3 дня. Лишь 12 апреля к западному берегу Норвегии подошла британская флотилия. С кораблей пытались высадить десант, но безуспешно. После двухнедельных боев экспедиционный корпус вернулся в Англию.
Полковник Остер оторопело глядел на своих коллег, которые своим усердием лили воду на мельницу диктатора. Агенты абвера уберегли от подрыва мосты на железной дороге в Дании, арестовали и передали гестаповцам подозрительных лиц в ходе операции «Сан-Суси», с успехом прервали связь между частями скандинавов…
В итоге даже самые ворчливые генералы уже не думали ни о каких путчах. Военные начинали верить, что и на западном фронте удача повернется к ним лицом. Повеселел и Гальдер. Ему казалось, что после победы на Западе Гитлер сам смягчит свой режим.
Лишь Остер оставался недоволен. Он сжег за собой все мосты, не задумывался больше, правильно ли поступает… А задуматься стоило бы: неужто сотрудник одной из лучших разведок в мире (каковой почему-то считался абвер) всерьез полагал, что западные правительства поверят сомнительным анонимным донесениям?
Аналогичное недоверие встретила подобная информация и в Брюсселе. Возможно, Бельгию просто хотят запугать, решили там, выслушав своего посланника.
Раздосадованный Мюллер решил покинуть Рим. В Германии Остер встречает его новым известием: наступление начнется 5 мая. Потом дату переносят несколько раз, и такая неразбериха окончательно дискредитирует Мюллера и его источник.
Наконец, 9 мая в абвере стало известно, что точную дату наступления Гитлер назовет именно сегодня, в 20.45.
В этот вечер Остер не мог найти себе места. В 19.00 к нему зашел Зас. Оба нервничали. Остер предположил, что все могут опять отложить. Действительно, в 20.45 выяснилось, что решение переносится на час. Остер вместе с Засом, наплевав на конспирацию, садятся в такси и едут на набережную Тирпица. Голландец остался в машине, а полковник поспешил в свой служебный кабинет.
Через 20 минут он вернулся. Вскочил в ждавший его автомобиль, торопливо произнес: «Зас, взрывайте мосты на Маасе! Отмены приказа больше не будет!»
«После этого я помчался в посольство, куда пригласил также бельгийского военного атташе, — вспоминал впоследствии Зас. — Едва бельгиец услышал новость, как тут же убежал, а я заказал разговор с военным министерством в Гааге». И по открытому каналу связи сообщил дежурному, что завтра на рассвете надо держать ухо востро, поскольку получено письмо 210. К счастью, собеседник на том конце провода помнил код, согласно которому «200» означало вторжение, а две последние цифры — его точную дату.
Казалось бы, дело сделано. Однако нидерландская спецслужба не доверяла берлинскому атташе. Ее шеф, полковник ван де Плааске, через полтора часа перезвонил Засу, долго и нудно выспрашивал, так ли действительно плохи сведения, что он передал…
В общем, Остер и на сей раз, по существу, ничем не помог союзникам. Слишком мало времени оставалось до начала войны. К тому же голландское правительство не решилось объявить всеобщую мобилизацию. Оно лишь усилило пограничную службу и объявило чрезвычайное положение. В Бельгии тоже боялись немецких провокаций и медлили. Только когда рано утром 10 мая в небе над Бельгией и Нидерландами появились немецкие самолеты, власти поняли, что пришла война.
Вся мощь немецкой армии обрушилась на две небольшие страны. И впереди, между прочим, шли абверовцы. Переодетые полицейскими, бойцы из взвода обер-лейтенанта Вальтера, например, спокойно поднялись на мост через Маас и внезапно напали на охрану. Путь танкам Роммеля был открыт.
Канарис был ошеломлен стремительным наступлением немецких войск. В эти дни он вообще забыл о своей неприязни к фюреру. Он с гордостью выслушивает любую похвалу в адрес абвера. Адмирал был откровенно рад, что он и его люди так отличились в глазах Гитлера.
На набережной Тирпица уже звенели бокалы с шампанским, как вдруг Канарису сообщили, что еще месяц назад союзникам кто-то выдал дату наступления на западном фронте. Сотрудники Геринга дешифровали телеграммы, отправленные бельгийским посланником Ниувенхусом 2 и 3 мая; они обратили также внимание на разговоры военного атташе Заса со своим нидерландским начальством в ночь накануне наступления. Такие же отчеты получили Гитлер и Гейдрих. Подполковник Иоахим Роледер из подотдела абвер-III F и сотрудники главного управления имперской безопасности (РСХА) начали следствие.
Это сообщение распространилось по «дому на набережной», словно степной пожар.
С тяжелым сердцем глядел Канарис на лежавший перед ним отчет. Он сразу понял, кто информировал бельгийского посланника в Риме. Он вызвал Мюллера в Берлин, показал ему злополучный отчет и спросил напрямик: «Это ваша работа?» Мюллер уклонился от ответа. Он, впрочем, был и не нужен.
И тут шеф абвера предложил неожиданный выход. Он направит Мюллера в Рим своим агентом по особым поручениям, и пусть он выяснит, кто же передал важную информацию иностранным дипломатам. «Конечно, я согласился, — вспоминал Мюллер. — Адмирал просил меня расследовать мой собственный проступок. Как можно было лучше замести следы?..»
Ход, казалось бы, вполне в духе Канариса. Однако многие историки сомневаются в правдивости Мюллера. Более того, Роледер вскоре выяснил, что Мюллер и Зас были лишь пособниками некоего «третьего лица», сотрудника абвера, а именно полковника Остера.
Однако некоторое время подполковник Роледер не мог поверить самому себе. Он никак не мог понять, каким образом немецкий офицер в своей неприязни к режиму сумел зайти так далеко, что предал своих собственных друзей и пытался погубить армию, которой присягал служить! Кроме того, контрразведчик Роледер изумился: как мог офицер абвера действовать столь опрометчиво, на глазах у гестапо выбалтывать государственные тайны?!
Роледер решил проверить свои сомнения самым радикальным образом — он направился к подозреваемому. В кабинете начальника центрального отдела находился также Донаньи. Подполковник доложил своему старшему товарищу последние результаты расследования и резюмировал: предателями являются обер-лейтенант Мюллер и полковник Остер, то есть вы сами! Обвиняемый онемел. Однако уже через мгновение он взорвался и запротестовал. Стал возражать и Донаньи: это — лживые домыслы!
Однако просто так Роледера было не пронять. Он предложил Остеру пройти к шефу. Взбудораженные офицеры спешно проследовали к Канарису. Оцепенел и адмирал, услышав доклад следователя. Остер снова отрицал обвинения. Вот его главный аргумент: основные улики собраны в Риме; тамошний агент давно завидует более удачливому Мюллеру. Шеф абвера слушал, не вмешиваясь в перепалку.
Можно только гадать, что он чувствовал в ту минуту. Рушился целый мир внутри него. Ханс Остер, старый его друг, с которым столько говорено, столько пережито, начальник штаба абвера, руководитель его центрального отдела, — он стал предателем!
Канарис понимал, что Остер действовал не из каких-то корыстных, низменных побуждений. Однако что это могло изменить! Теперь между ними встала непреодолимая стена. Канарис тоже был противником режима, тоже мечтал о его свержении, однако предать ради того родину он никогда бы не смог. Он потерял друга.
Впрочем, чувство старой дружбы все-таки пересилило ужас от содеянного. Адмирал возразил Роле-деру: доказательства и верно неубедительны. Следователь стал возражать: надо хотя бы запретить Мюллеру общаться со своими ватиканскими знакомыми. Канарис согласился, а затем выпроводил Роледера. Однако тот не унимался. Через пару дней шеф абвера снова вызвал к себе настойчивого сотрудника.
Он потребовал от него копии материалов по делу и сказал, что запретил полковнику Остеру поддерживать связь с агентом Мюллером. Роледер досадовал, что начальник почти не слушает его. Тогда он заметил шефу: «Те же выводы, что сделал я, с таким же успехом могло бы сделать гестапо. Подумайте, чем это могло бы обернуться для нашего ведомства и лично для вас».