По приказу Гиммлера шеф гестапо Мюллер создал свою зондеркоманду «Двадцатое июля». В нее вошло 400 следователей. Были среди них и «специалисты по Канарису» — Гуппенкотен и Зондереггер. Гестаповцам позволили арестовывать любого, кто подозревался в малейшей нелояльности режиму. Почти никто из видных вождей Сопротивления не спасся от карателей. Всех ждала одна и та же судьба: гестаповская тюрьма, концлагерь, народный трибунал, виселица. Среди уцелевших оказался лишь Гизевиус. В день путча он находился в Швейцарии и после провала не вернулся в рейх. На Нюрнбергском процессе он станет одним из главных свидетелей обвинения.
Канарис полагал, что его на сей раз не тронут. Он держался подальше от заговора, встал на сторону фюрера… Действительно, прошла первая волна арестов, а «начальник особого штаба» оставался на свободе.
Однако ищейки зондеркоманды не упускали ни единого следа. Со зловещей аккуратностью они распутывали весь клубок связей офицеров Резервной армии. Попался в их руки и майор Эгберт Хайессен. 20 июля он участвовал в оцеплении правительственного квартала. На допросе он и упомянул Хансена — человека, сменившего адмирала Канариса.
Мюллер был поражен. Заместитель Шелленбер-га, второй человек в военной разведке рейха, оказался врагом! Однако сомневаться не приходилось, запись в гестаповском протоколе гласила: «15.7.44 г. Хайессен узнал от обер-лейтенанта Хефтена, что полковник Хансен поможет занять здание тайной государственной полиции».
22 июля Хансена вызвали на Принц-Альбрехтштрассе. Допрашивать коллегу стал сам Мюллер. Он зачитал ему признание Хайессена и потребовал подробностей. Поначалу Хансен все отрицал, потом сдался. На листе бумаги, протянутом Мюллером, он начал выводить фамилии соучастников.
Бегло глянув на протокол, Мюллер замер. Хансен писал: «Канариса я считаю духовным инициатором антиправительственного движения…»
Озадаченный шеф гестапо на следующий день, 23 июля, обратился к бригаденфюреру Шелленбергу с просьбой арестовать Канариса. Тот поначалу заупрямился, все-таки Канарис был некогда его приятелем. Собственными руками отправить старого адмирала на смерть — даже для бригаденфюрера СС это было слишком.
Однако Мюллер настаивал, и Шелленберг сдался: глядишь, все еще обойдется… Во второй половине дня вместе с гауптштурмфюрером СС бароном фон Фелькерзамом, бывшим офицером абвера, перешедшим в СД, Шелленберг поехал на Бетацайле.
В особняке на Бетацайле домосед Канарис принимал гостей — барона Каульбарса и Эрвина Дельбрюка. Увидев Шелленберга, Канарис попросил гостей на минуту покинуть комнату. Он понял, чем вызван столь неожиданный визит. Со спокойствием провидца адмирал спросил: «Что-нибудь написал этот дурак, полковник Хансен?» Шелленберг кивнул.
Позднее Шелленберг заявлял, что он дал Канарису возможность бежать, сказав ему: «Я буду ждать в этой комнате в течение часа. В это время вы можете делать все, что заблагорассудится. В своем рапорте я укажу, что вы пошли в спальню переодеться». Канарис якобы ответил: «Нет, о бегстве я и не помышляю, с собой тоже не покончу. Я уверен, что со мной ничего не будет». Адмирал вошел в спальню, переоделся и снова вернулся к Шелленбергу.
Они вышли из дома и уселись в автомобиль.
Канарис был готов, что его отвезут в мрачные подвалы на Принц-Альбрехтштрассе, но они поехали дальше, миновали город и помчались куда-то на север. Остановилась машина в мекленбургском городке Фюрстенберге, во дворе школы гестапо. Здесь, в офицерском клубе, под арестом сидели два десятка видных офицеров. Всех их подозревали в участии в заговоре.
Комендантом школы был бригаденфюрер СС Ханс Труммлер — по словам Шелленберга, «крайне несимпатичный человек». Встретив гостей, он предложил им поужинать. Шелленберг и Канарис уселись за столик, взяли бутылку красного вина и принялись вспоминать былое.
Канарис попросил устроить ему встречу с Гиммлером и на прощание советовал приятелю остерегаться, чтобы и самому не попасться вот так, по навету дурака.
АДМИРАЛ ПОД СЛЕДСТВИЕМ
Дружеский прием в Фюрстенберге — ужин, вино, задушевная болтовня — обманул Канариса. Ему казалось, что ничего опасного его не ожидает. Действительно, в показаниях Хансена практически не было фактов. В те июльские дни лишь два человека поддерживали связь с Канарисом: Фрейтаг-Аорингховен и Шрадер. Первый застрелился в день ареста Канариса, второй лишил себя жизни пятью днями позже. Ниточка была оборвана.
Однако раз человека арестовали, надо доказать хоть какую-то его вину. И дело поручили Гуппенкотену — упорному, безжалостному человеку, давно успевшему изучить Канариса. Год назад, когда тихо прикрыли «дело о депозитной кассе», штандартенфюрер СС был явно обижен. Теперь-то он решил взять реванш и утереть нос этим неумехам — военным судьям. Он, Гуппенкотен, свою силу докажет!
Он начал расследование там, где летом 1943 года судьи остановились. Взяв в помощники Зондереггера, стал приглядываться к личным связям адмирала Канариса. Постепенно ему удалось выявить весь кружок Остера. Троих его участников юристы вермахта сразу после 20 июля передали гестапо: Ханса фон Донаньи, Дитриха Бонхеффера и Йозефа Мюллера. Попали в гестапо и два бывших помощника Донаньи — Эрвин Дельбрюк и барон Карл Людвиг фон Гуттенберг.
Кстати, в марте 1944 года военный суд оправдал Мюллера, но после протеста РСХА его оставили под стражей. Коротко скажем еще о двух персонажах этой книги. В феврале 1944 года офицеры Шмидхубер и Икрат за валютные махинации и уклонение от налогов были приговорены соответственно к четырем годам каторги и двум годам тюрьмы.
Вскоре в тюрьму РСХА был доставлен главный участник кружка — Ханс Остер. Его задержали еще 21 июля. В тот день он находился в поместье Шнадиц. Повод для ареста был формальный: в штабе Резервной армии нашли бумагу, составленную заговорщиками. Там перечислялись офицеры для связи с округами. На этом листке нашлась и фамилия генерал-майора Остера. Однако вскоре гестаповцы поняли, что этот человек, находившийся вроде бы вдалеке от места событий, играл в заговоре важную роль. Зондереггер выяснил, что 20 июля генерал покинул поместье и побывал в Берлине, поскольку в тот день он получил по карточке продукты по своему месту жительства — Байеришер-плац, 8.
Называли имя Остера и другие обвиняемые. Поэтому Гуппенкотен велел перевезти его из города Галле, где он содержался, в Берлин, на Принц-Альбрехтштрассе. Гестаповцам нужно было знать роль его и Канариса в этом заговоре.
Позднее Гуппенкотен утверждал, что уже через три дня допросов Остер сделал частичное признание. Однако это не так. В сохранившихся протоколах гестапо нет и следа на признания генерала. Кальтенбруннер постоянно шлет шефу партийной канцелярии отчеты о ходе следствия. В августовских сводках Остер к соучастникам заговора не причислен.
Генерал искусно скрывал, что в прежних заговорах он играл ключевую роль. Он превращал конкретные допросы в отвлеченную болтовню на общественно-политические темы. Пусть гестаповцы видят, что хоть он человек «реакционный», зато безобидный. Строка из отчета Кальтенбруннера от 25 августа звучит как комплимент: «Яснее, чем кто-либо из причастных, Ханс Остер выразил духовное и политическое кредо офицера старой выучки».
Однако во время этих допросов-бесед Остеру кое-какие имена называть приходилось, иначе бы он выглядел подозрительно. Конечно, он не мог не упоминать и Канариса. Облик шефа абвера, очерченный, правда, с обмолвками и оговорками, был не слишком привлекателен: усталый пораженец, совершенно не верящий в победу Германии.
Этого оказалось достаточно, чтобы адмирала из Фюрстенберга перевели в тюрьму РСХА. Канарис почувствовал, что выбраться отсюда уже не удастся. Его заковали в ручные и ножные кандалы и поместили в крохотную каморку-одиночку. Здесь он и проводил дни и ночи в ожидании допросов, не ведая, что известно гестаповцам.
Наряду с безвестностью и одиночеством его начал мучить и голод: заключенных держали на скудном пайке. Друзья и родственники передавали многим узникам пакетики с провизией, приходили на свидание к ним — только Канариса никто не вспоминал. Эрика ни разу не навестила мужа.
Только по утрам ему доводилось видеть кое-кого из заключенных. В конце тюремного коридора имелась комната для умывания. Здесь порою и встречались узники. Хотя общаться им было строго запрещено, однако под шум воды Канарису удавалось перекинуться парой слов с кем-нибудь из знакомых; был среди них и Остер. Так Канарису открылась зловещая правда: почти все главные заговорщики изобличены; большинство сидит в тюрьме, некоторые уже осуждены.
Адмирал прекрасно понимал, чем это грозит ему самому.
Однако на своем первом допросе, проведенном Мюллером, адмирал еще раз показал, что блестяще владеет риторикой. Мюллер напоминал ему о старых грехах, известных по «делу о депозитной кассе», зачитывал строки из дневника Канариса за 1943 год, найденного в Эйхе… Однако адмирала было не запугать: на каждый довод он находил контраргумент, и через несколько часов Мюллер понял, что с Канарисом ему лучше не тягаться.
Адмирал отправился в камеру, но радоваться было рано. Арестовали еще двоих знакомых Остера, и их-то Канарис опасался. Первым был подполковник Фридрих Вильгельм Хайнц, которого некогда выставили из дивизии «Бранденбург». Другим был его злейший противник, командир дивизии «Бранденбург», генерал-майор Александр фон Пфулыптейн. Оба обвиняли в своем аресте Канариса.
Впрочем, к счастью для адмирала, самый опасный из двух свидетелей, Хайнц, вскоре был выпущен гестаповцами. Однако даже предварительного допроса хватило, чтобы получить новые улики против Канариса. «После допроса подполковника Фридриха Вильгельма Хайнца, — докладывал Мюллер Борману, — усиливается подозрение, что дивизии «Бранденбург» отводилась особая роль в планах путчистов». А кто в верховном главнокомандовании отвечал за эту дивизию? Конечно, шеф абвера!