Конечно, трудно будет перехитрить гестаповцев, если начнут всплывать другие улики, например несколько тетрадей, в которых Канарис — начиная с 1938 года — вел свой дневник. Двадцать страничек оттуда попали в гестапо. Остальное, тешил себя Канарис, спрятано в надежном месте. В этих черного цвета тетрадях адмирал комментировал все важные события, происходившие с армией и страной. Много преступных мыслей скрывается в них. Где же они лежат — пять дневников, которые он вел в Германии, и шесть тетрадей с путевыми заметками? Да в том же «Майбахе-II», в одном из сейфов. Копию дневников держал у себя Шрадер. После 20 июля он стал уничтожать эти записи, остальное довершила жена.
Однако гестаповцы не дали Канарису укрыться за отговорками. Гуппенкотен и Зондереггер безжалостно осыпали его вопросами, стремясь уличить изворотливого адмирала. После чтения бумаг, найденных в Цоссене, у них зародилось подозрение, что Канарис предал не только фюрера, но и родину. Они были уверены, что за переговорами в Ватикане стоял именно шеф абвера и что срок наступления на западном фронте был выдан союзникам по его приказу.
«Известно, — сообщал Гуппенкотен, — что Данию и Норвегию тоже предупредили о немецком наступлении», но неясно, кто это сделал. Вот еще одно предательство: в ночь накануне наступления на Балканах (1941 г.) сотрудники Научно-исследовательского института Германа Геринга подслушали телефонный разговор полковника Ваухника, югославского военного атташе в Берлине. Полковник предупреждал Белград о немецком вторжении. Кто его известил? Узнав об этой истории, Остер удивился. Нет, с этим военным атташе он не имел дела. Тогда Гуппенкотен сделал вывод: тут виноват Канарис.
Гуппенкотен держал в уме и прошлогоднее признание Шмидхубера: Канарис-де выдал срок наступления под Воронежем. Тут же гестаповец вспомнил одного сомнительного знакомого в окружении адмирала — барона Каульбарса. Гестапо уже выяснило, что Каульбарс через шведского военного атташе Юлинна-Даннфельда связывался с советскими представителями. Агент гестапо в шведском посольстве в Берлине раздобыл даже копии докладов Юлинна-Даннфельда, из которых видно было, что военный атташе «был точнейшим образом осведомлен о всех военных операциях и замыслах, в особенности на Восточном фронте».
Отсюда Гуппенкотен заключил, что Канарис через Каульбарса и Юлинна-Даннфельда выдавал Советам немецкие военные тайны. Заинтересовался он и возможными связями Канариса на Западе. Так, Гизевиус, живший в Швейцарии, контактировал и с Алленом Даллесом, резидентом США в Швейцарии, и с польским правительством в изгнании, пребывавшим в Лондоне. Доказательства были вот какие: у г-на Даллеса удалось похитить из мусорной корзины копию одной любопытной бумаги. Речь шла о том, что делать с членами НСДАП после того, как союзники оккупируют Германию. Сочинителем сей инструкции был, как полагали, Гизевиус.
Собранных улик Гуппенкотену было достаточно, чтобы назвать адмирала изменником родины. Канарис, услышав несправедливый навет, тут же встрепенулся. Он оспаривал любые доказательства. Связи с Даллесом и польским правительством? Бросьте, это Гизевиус на свой страх и риск что-то затевал. Он мне ничего не сообщал о своих планах. Случай с югославом Ваухником? Преступное деяние, но что у меня общего с ним? Наступление на восточном фронте? Дурацкая, бессовестная сплетня, ее выдумал либо Шмидхубер, либо Гизевиус. Связи с бароном Каульбарсом? Да, за две недели до нападения на Советский Союз он поведал о нем барону, но ведь тот являлся его агентом и его надо было посвятить в эту тайну. А Ватикан? Операция задумывалась «только для сбора сведений». Мюллер сообщал много нового «о силах противника, его научном потенциале, о его намерениях и военных планах».
Доводы обвинителей рушились. Тогда от логики они перешли к жестокости. Скудный рацион адмирала уменьшили еще на треть. Ночью его постоянно будили, устраивая глупые проверки. Днем под издевки охранников знаменитый узник драил шваброй полы в коридорах. Впрочем, другим заключенным было куда хуже. Канарис нередко слышал крики, что раздавались из комнаты на четвертом этаже РСХА. Там вели «допросы с пристрастием». После них арестанты отлеживались целыми днями.
Довелось узнать бесчеловечность гестапо и Донаньи. Он заболел дифтеритом. Потом произошло осложнение: развилась острая сердечно-сосудистая недостаточность. Узник медленно умирал в камере РСХА, а Гуппенкотен запрещал приводить врача: «Пусть он сдохнет в своем говне!»
Все чаще над Берлином раздавалась воздушная тревога. Тогда заключенных уводили в «бункер Гиммлера» — подвал во дворе РСХА. В эти минуты Канарис жадно ловил новости, о которых перешептывались другие узники. Положение Германии катастрофичное. Гитлеровский рейх лежит в руинах. В середине января прошел слух, что войска маршалов Жукова и Конева вот-вот переправятся через Одер — последнюю водную преграду на пути к Берлину. В начале февраля говорили о том, что Восточная Пруссия и Верхняя Силезия потеряны, западные державы нанесли удар по Рурской области и Южной Германии. Однако Гитлер не собирался сдаваться. Военно-полевые суды СС беспощадно расстреливали пораженцев и капитулянтов. Фюрер готов был увлечь с собой в могилу весь немецкий народ.
Заключенные в «бункере Гиммлера» думали лишь об одном: успеют ли союзники освободить их? Пытаясь угадать свою участь, узники вглядывались в палачей. Им казалось, что некоторые гестаповцы по-другому стали относиться к ним. Наметилась вроде бы и разница между Гуппенкотеном и Зондерег-гером. Первый оставался все таким же бесчувственным функционером. Второй же постепенно стал меняться. Вот что вспоминал Йозеф Мюллер: однажды Зондереггер отдал ему некий изобличавший его документ из найденных в Цоссене; в другой раз он тайком сунул крамольную бумагу из досье Йозефа Мюллера уголовному инспектору Хофману, попросив уничтожить ее по дороге.
По просьбе Зондереггера к Донаньи вызвали врача. Аргумент, правда, был в чисто нацистском духе: «Мертвый Донаньи нам ни к чему».
Узники еще гадали, что происходит с их мучителями, как вдруг их мирок был разрушен американской авиацией. Утром 3 февраля 1945 года она бомбила Берлин. Взрывы сотрясли здание РСХА. Начался пожар, часть тюрьмы была уничтожена. Твердыня РСХА осталась без света, воды, отопления.
Шеф гестапо Мюллер приказал вывезти узников в какой-нибудь безопасный район страны.
На следующий день во дворе РСХА остановился автобус. В него поднялись Канарис, Остер, Гальдер, генерал Томас, Штрюнк, Шахт и бывший австрийский канцлер фон Шушниг. Только в пути арестанты узнали, что их везут в концлагерь Флоссенбюрг. Канарис вновь загорелся надеждой.
Автобус ехал на север Баварии, миновал Хоф и взял курс на Вайден. Затем он повернул на восток, в сторону небольшого местечка Флоссенбюрг близ бывшей германо-чехословацкой границы. Вот и показались проволочные заграждения, сторожевые вышки, бесконечные ряды бараков. Зондереггер доложил о прибытии оберштурмбаннфюреру СС Кеглю, коменданту лагеря, вручив ему письмо от шефа гестапо. Там было сказано, как обходиться с важными персонами: не снимать с них оков, никакой переписки, режим питания обычный.
Канариса и его друзей привели в бункер — длинный одноэтажный каменный барак, в нем было 40 камер. Когда-то сюда упрятывали узников, которых комендант лагеря подвергал аресту. С 1943 года здесь стали содержать особо опасных политических заключенных.
Канариса поместили в камеру № 22. Эсэсовцы вошли вместе с ним в комнату, надели на него наручники, а на ноги наложили цепь — другой ее конец был прикреплен к стене. Затем захлопнулась дверь. В картотеке особых узников Канарис отныне значился под псевдонимом Цезарь.
КАЗНЬ КАНАРИСА
Вскоре адмирал понял, что успокаиваться рано. РСХА продолжает следствие: в лагерь прибыл печально известный криминальрат Ставицки. Ему разрешили допрашивать Канариса без особых церемоний. У гестаповца, кстати, были новые улики против адмирала. Служащий германского посольства в Мадриде припомнил, как в 1940 году адмирал не советовал Франко вступать в войну, делился с ним военными секретами рейха.
Канарис и это оспаривал. Держался он холодно, спокойно. В лагере он, кстати, снова стал заботиться и о своем внешнем виде. Светло-серый костюм, чистая белая рубашка, тщательно подобранный галстук. Когда адмирал выходил во двор на прогулку, то обязательно надевал пальто. Но все это была видимость, гордая поза. Стоило Канарису оказаться в камере, его охватывало отчаяние.
Как-то раз адмирал услышал, что в стену из соседней камеры № 21 кто-то стучит. Он прислушался. Было похоже на азбуку морзе, но, увы, он давно позабыл ее. Через какое-то время стук стих. Канарис терялся в догадках: он не знал, кто сидит рядом с ним. На следующий день охранник, роттенфюрер СС Вайсенборн, сунул ему записку. В ней был расписан алфавитный код. Очевидно, прислал эту подсказку его сосед, но кто же он?
Через пару дней, направляясь на допрос, адмирал сумел переговорить со своим таинственным соседом. Им оказался ротмистр Ханс Матисен Лундинг, бывший офицер датской спецслужбы. Он и стал волею судьбы хроникером последних дней Канариса.
Поначалу Канарис надеялся, что сумеет пережить «сумерки богов» (так в немецкой историографии называются последние дни рейха). Кроме того, допросы пока складывались удачно: уличить его в государственной измене не мог и Ставицки. Если так пойдет дальше, то скорее рухнет режим, чем закончится следствие.
Действительно, союзники продвигались в глубь страны. Западный берег Рейна был уже в их руках. В начале марта они захватили Крефельд и достигли Кельна. Одновременно американские армии вели наступление на города Майнц и Мангейм и на Тюрингию. Оттуда они должны повернуть в Северную Баварию.
Советские же войска целенаправленно двигались к Берлину. Диктатор лихорадочно пытался наладить оборону. Он призывал всех своих подданных — мужчин, женщин, детей — «потопить большевистский натиск в крови». В «Майбахе-II», в бывших помещениях абвера, разместился штаб сухопутных войск при верховном главнокомандовании вермахта. Руководил им теперь генерал от инфантерии Вальтер Буле, один из сторонников «войны до последней капли крови».