Ушаков с ужасом подумал: «Конец: чума! Вот-то беда!»
Но, стараясь говорить спокойно, сказал, уходя, часовому:
– Ничего особенно плохого: человек только бредит. Бывает, и здоровый не то что говорит во сне, а даже зубами скрежещет!
Он пришел домой, вытерся уксусом, съел на ночь головку чесноку и лег, но уснуть долго не мог.
XXII
По степи тарахтела ямская повозка. В ней ехал из Петербурга только что произведенный в капитаны 2-го ранга Нерон Веленбаков. Последние годы он плавал на Балтийском, а теперь его назначили также в Херсон.
Уже на нескольких последних станциях перед Херсоном капитана предупреждали:
– Куда вы едете? В Херсоне – чума!
– Этак и в бой идти нельзя: ведь там убить могут! – шутил Веленбаков и неукоснительно подвигался к югу.
Только на последней станции, Богородицкой, он принял кое-какие меры предосторожности: захватил с собою для лечения три штофа водки.
– Уксусом вытираться – ерунда! Не уксус помогает, а водка! Мой дядя в Москве спасся только ею, сердешной. Пил водку и маринованными в уксусе рыжиками закусывал. Рыжиков здесь нет, так я вместо них лучком буду!
Когда стали приближаться к Херсону, ямщик начал просить отпустить его, не доезжая до места.
– Смилуйся, ваше высокоблагородие! Христом-богом прошу: отпусти! Жена, дети! У тебя чемоданишко пустяковый, легкий – дойдешь! – со слезами на глазах умолял он.
– Ну, черт с тобой, уноси ноги, трус! – отпустил ямщика Веленбаков, когда невдалеке показались херсонские мазанки.
С чемоданчиком в руке он подошел к первой городской гражданской заставе. На заставе стоял толстый купчик-армянин. Он попытался было не пустить Веленбакова, но тот не посмотрел на его вооружение – кинжал и пику, толкнул караульного в грудь и закричал:
– По указу ее императорского величества, государыни императрицы, сучий сын!..
И, пошатываясь, вошел в город.
– Исайка, пропусти! – крикнул купчик на соседний пост.
На следующем Веленбакова пропустили беспрекословно. Так он добрался до военных адмиралтейских караулов.
Тут уже спрашивал он сам:
– Где корабль номер четыре?
Он знал, что Федор Федорович – командир корабля № 4, и решил остановиться у своего друга.
– Прямо, ваше благородие. Иванов, пропусти их благородие!
– Их высокоблагородие! – раскатистым басом милостиво поправил Веленбаков и пошел дальше.
Но на ушаковской заставе дело оказалось сложнее. Еще издалека часовой зычно крикнул:
– Стой! Кто идет? – И сразу взял ружье на руку.
– Из Петербурга, капитан второго ранга Веленбаков, – ответил Нерон. – Покличь капитана Ушакова!
– Дядя Макарыч! – позвал часовой.
Через секунду перед Веленбаковым предстал боцман.
– Вот они спрашивают капитана Ушакова, – сказал часовой.
– Чего изволите, ваше высокоблагородие? – переспросил боцман.
– Я к Ушакову. Я его друг и товарищ. Приехал из Петербурга. Спать хочу…
Боцман вмиг прикинул: будить капитана – жалко, только-только лег. Опять же – хоть это и офицер, а неизвестно, откуда он. Стало быть, его хорошо бы продержать в карантине!
– Вот в этой мазанке переночевать можно было бы, – рассуждал он вслух, – да там больной мичман, господин Баташев лежат.
– Вот и хорошо. Я с мичманом, – согласился Веленбаков, и не успел боцман оглянуться, как Нерон шагнул к мазанке, толкнул дверь ногой и был таков.
Боцман и часовой только переглянулись: а ладно ли это будет?
Стояли, слушали: что дальше?
А в мазанке происходило вот что. Веленбаков, чертыхаясь, высекал огонь. Наконец высек и зажег свечу.
– Здорово, мичман!
– Здравия желаю. А вы кто? – спросил слабым голосом Баташев.
– Я капитан второго ранга Веленбаков. Приехал из Петербурга к вам, в эту дыру. А ты что, заболел?
– Да, трясет…
– Это ничего. Это лихоманка. Вот мы сейчас выпьем водочки, и все как рукой сымет. Согреешься!
Веленбаков поставил на стол чемодан, собираясь открыть его, но в это время мичмана начало тошнить.
– Э, брат, да ты гусь: и без моей водочки доклюкался до жвака-галса[33]. Слаб, если так. Меня отродясь не тошнило, а пью я как ярыга. Ежели ты так, тогда я ложусь, брат, на другой курс. Я буду спать в сенях.
Веленбаков взял чемодан и пошел в сени. Положил чемодан под голову, растянулся на тростнике и через секунду захрапел.
– Пусть спит. Завтра утром доложу. Из мазанки не выпускать! – строго приказал боцман и ушел спать.
Боцман Макарыч поднял Ушакова чуть свет.
– Что, мичман умер? – вскочил Федор Федорович.
– Не слыхать что-то, ваше высокоблагородие. Без движимости находится. А только они не одни.
– А кто же еще заболел?
– Заболел ли, не знаю, а сам туда вскочил.
– Кто? – начал сердиться Ушаков.
Боцман рассказал о приезде Веленбакова. Ушаков только руками всплеснул от огорчения – вот история!
Он оделся и пошел с боцманом к мазанке Баташева. Заглянул в окно – мичман не двигался. Лица не было видно, но по свесившейся руке, по вытянутым, закостеневшим ногам было ясно: все кончено.
– Осталось куль да балластина! – вырвалось у боцмана Макарыча.
– Да. Вечная память, хороший был мальчик! – вздохнул Федор Федорович. – Сказать лекарю, чтобы немедля убрали? Языком не болтать! – приказал Ушаков и пошел к сеням.
Нерон спокойно спал врастяжку.
– Нерон, – позвал Ушаков. – Нерон!
Веленбаков проснулся и сел, сладко потягиваясь.
– А, Феденька, здравствуй! – хотел было подняться он, но Ушаков начальнически крикнул:
– Не вставай, погоди, выслушай!
Веленбаков слушал, почесываясь.
– Рядом с тобой в комнате лежит умерший от чумы мичман…
– Как – умерший? Да он со мной говорил!..
Нерон вскочил, шагнул через порог и попятился назад. Он был бледен, как стена мазанки. Стоял, растерянно моргая.
– Не волнуйся. Закрой дверь!
Веленбаков захлопнул ногой дверь из сеней в комнату.
– Ты трогал его?
– Нет.
– Ни его, ни его вещей?
– Да. Я только хотел угостить мичмана водкой.
– Счастье твое, что не угостил! Забирай чемодан, пойдем в карантин!
– А как же мой рапорт адмиралу о прибытии?
– Успеешь! – махнул рукой Ушаков. – Ты как себя чувствуешь? Голова не болит?
– Признаться, трещит с похмелья. Вчера я хватил порядком! – виновато улыбался Веленбаков.
– Если с похмелья – ничего.
– Я еще выпью – у меня осталось.
– Выходи, пойдем в карантин!
Веленбаков взял чемодан и вышел из страшной мазанки. Ушаков сам отвел его в карантинную мазанку и сдал лекарю.
– Сиди здесь, пока я не выпущу!
– Ладно! – покорился печальной участи Нерон.
В этот день Ушаков особенно тщательно осмотрел с лекарем всю команду. Больных и подозрительных, к счастью, не оказалось. Команды ушли на работу.
Около полудня в расположение корабля № 4 явилась страшная телега. Впереди нее ехал верхом казак. На пике у него трепыхался зловещий черный флажок.
Возле телеги шли три каторжника с длинными железными крючьями и мешками на плечах.
Ушаков видел, как они, надев на головы мешки, вытащили крючьями койку с бедным мичманом и бросили ее на телегу.
– Вещи его возьмите! Заберите все вещи! – приказал Ушаков.
Из вещей у Баташева был только сундучок. Каторжник спокойно взял его голыми руками и поставил на телегу.
Ужасная процессия двинулась в степь. Ушаков пошел вслед за телегой: он хотел заставить каторжников сжечь при нем же сундучок мичмана.
Было безветренно, но все встречные с испугом шарахались в сторону.
Телега направилась в степь, где сжигали всех умерших от чумы.
– Сбрось сундучок здесь! – приказал Ушаков, когда отъехали с полверсты.
Казак удивленно и недовольно глянул на капитана, но перечить не стал.
Сундучок сбросили с телеги.
– Ну-ка, молодцы, зажигайте сундучок! – властно сказал Ушаков каторжникам.
– У нас огнива нет, – ответил один из них, по-видимому старшой.
– Я те поговорю! Зажигай! – побагровел Федор Федорович.
– Зажигай, Копыто, слушайся их высокоблагородия! – миролюбиво сказал казак. – Мы с Гришкой поедем, а вы вдвоем тут управьтесь поскорее!
Телега тронулась. Каторжники собрали сухой травы, бурьяна и зажгли костер. Один разломал сундучок. Из него посыпалось белье, какие-то письма. Каторжник медлил бросать всё в огонь, явно думал: зря пропадет добро.
– Вали в огонь, чего смотришь! – крикнул Ушаков.
Каторжник бросил мичманские пожитки в костер. Огонь жадно лизал сухое дерево сундучка.
Ушаков стоял печальный, глядя на пламя.
«Вот и следа не останется от человека… Ветер развеет и его по степи…»
– Слыхал, сегодня поутру на базаре бабу укокали? – спросил старшой у товарища.
Ушаков прислушался.
– Насмерть?
– А неужели так!
– Молодую?
– Да не очень.
– За что?
– Говорят, чуму по ночам разносила. Вся в синяках и язык как у змеи…
Ушаков дальше не слушал. Он рванул крючки ворота и быстро зашагал к городу. Каторжники удивленно переглянулись.
– Эх, жалко, поздно ушел: ничего не осталось, – поворошил старшой железным крюком золу.
– Нет, вот пуговица. Может, золотая, – прибавил второй, выгребая мичманскую медную пуговицу.
Ушаков бежал.
Неужели так и случилось, как он тогда полушутя-полусерьезно подумал, когда услыхал эту наивную, детскую сказку о чуме?
Легенда ходит повсюду. Он сам слыхал, как ее рассказывали корабельные плотники. Ее знает не один Федор.
Мало ли как могло случиться. Заподозрили, что каждую ночь куда-то ходит. Остановили. Осмотрели. На теле – синяк, а на конце языка – ложбинка. Вот и готово!
Холодело, замирало сердце. Он подбежал к первой городской заставе.
– Ваше благородие, стой, куда? – остановил его дед-караульщик.
– Пусти! Тут сегодня женщину убили?
– Убили старуху Егоровну.