Удивительно, но вы почти не найдете мемуаров, где о ней, об Ольге, писалось хотя бы сносно. Ее презирала Ахматова, с ней рассорились Лидия Чуковская и довольно долго дружившая с ней Аля, дочь Цветаевой. Мало кто пишет о ней хорошо. Увядшая блондинка, ленивая, изворотливая, расчетливая, мать двоих детей от двух мужей, она до встречи с поэтом, как говорила ее дочь Нине Воронель, своей подруге по институту, имела триста одиннадцать любовников. Правда? Хвастовство? Бравада? – не знаю, но число «побед» ее было названо именно это. Она и поэта, кого женщины и так брали голыми руками, влюбляла в себя по тем еще правилам. Подстерегала, притворялась умирающей, звалась официальной женой и даже говорила, что сын ее – от него. Было, всё было. Но он любил такую! И, кстати, дал ответ всем нам. Когда к юбилею Пушкина стали бурно осуждать Наталью Николаевну, жену его, когда Щеголев, пушкинист, обвинил ее в смерти поэта, то ведь именно Пастернак тогда и съязвил: «Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щеголеве»…
Любил, какой была. «Ивинская, Лара моего романа, – писал сестре в Лондон. – Это единственная душа, с кем я обсуждаю, что такое бремя века, что надо сделать, подумать, написать… Зина – кроткая, запуганная, постоянно взывающая к сочувствию, по-детски тираническая и всегда готовая заплакать, созидательница и хозяйка дома… не та женщина, которая способна страдать за другого». Любил Ольгу. И когда наступили те семь октябрьских дней 1958 года, когда его исключали «из писателей» и выгоняли из страны, когда газеты захлебывались от яда, а Фадеев, Федин и Сурков (друзья вроде бы!) обегали его за километр, он именно Ольге принес в ладони двадцать две таблетки нембутала. «Лелюша, – сказал, – ты говорила, что одиннадцать таблеток – это смертельно. Вот двадцать две. Давай это сделаем. Это будет пощечина»! Имел в виду пощечину власти. Откуда ему было знать, что она, любовь его, тут же побежит в ЦК партии?
Первый «нож в спину Родины» он воткнул тем, что опубликовал роман на Западе, где почти сразу получил Нобелевскую премию. Ныне мы знаем – не без помощи ЦРУ (это доказал Иван Толстой в книге «Отмытый роман Пастернака»). А второй «нож» – тем, что захотел убить себя. Так скажет Ольге Поликарпов, завотделом ЦК КПСС: «Если допустите самоубийство, то поможете второму ножу вонзиться в спину России. Скандал уладим с вашей помощью. Будьте с ним рядом…» С ним – с поэтом! Но, позвольте спросить тогда, в качестве кого? Музы, любимой или доносчицы – «агента власти», как назовет ее Каверин? Вот в чем предательство ее: она, в отличие от поэта, кажется, была согласна: он виноват перед народом и партией. Не могут же все быть неправы, а он один – прав? А значит, надо лишь изловчиться, найти компромисс, но не идти на Голгофу. В крайнем случае, не идти вдвоем. Вот и всё! Но хотел ли такого спасения, искал ли такого исхода он, «собеседник небес», последним романом своим всё поставивший на карту?..
Голгофой его станет общее собрание московских писателей в Доме киноактера (Москва, ул. Поварская, 33), кстати, до 1940 года – Доме каторги и ссылки, доме Общества политкаторжан! Символичное место! Там даже лестница широкая сохранилась, прямо с улицы и прямо на второй этаж, лестница, по которой он должен был взойти на казнь. Здесь в огромном зале и распинали его. Человека, не мешавшего ни единой душе в мире. Он любил оставаться наедине с чистым листом бумаги, любил читать стихи и главы из романа у друзей. У пианистки Марии Юдиной (Москва, Беговая ул., 1а, корп. 5), у поэта и журналиста Кузько (Москва, Настасьинский пер., 8), у Чуковского (Москва, ул. Тверская, 6), у дочери великого Серова Ольги, с которой дружил (Москва, ул. Большая Молчановка, 12), наконец, у подруги своей и машинистки, печатавшей его роман, Марины Баранович (Москва, Романов пер., 2, корп. 2). А еще любил, помните, собирать в Переделкине хворост. Эти же, грозно собравшиеся в Доме киноактера, любили как раз всемирные костры, хворостом для которых, как в Средние века, служили души живые. 31 октября 1958 года они собрались, чтобы голосованием утвердить уже принятое секретариатом решение: исключить его из писателей. Исключили. Показалось мало. Вера Инбер предложила, а все дружно проголосовали и за выдворение Пастернака из СССР. «Вон из страны, литературный Власов!..» Да, им надо было только не поднимать руки (правой, конечно!), той, которой они писали свои рассказы, повести и даже, представьте, стихи. Подняли, увы!..
И – полыхнуло! На года, на – десятилетия! Не его убивали – себя. Сергей Смирнов: «Нет поэта более далекого от народа». Борис Полевой: «Не хотим дышать с ним одним воздухом». Сергей Антонов: «Нобель перевернулся бы в гробу, если бы узнал». Сергей Баруздин: «Собачьего нрава не изменишь!» Выступали Безыменский, Ошанин, Зелинский, Слуцкий, Николаева, Солоухин, Мартынов, Инбер. Что говорить, почтенный Шкловский и Сельвинский, почти ученик Пастернака, отдыхая в Ялте, и те извернулись и, пусть в курортной газетке, но выразили свое единодушие с пауками.
«Моя вина, – покаялась в старости Ивинская, его Лара. – Если бы я, Аля Эфрон, Кома Иванов и Ира не подготовили и не подсунули ему на подпись покаянные письма – он и не подумал бы их подписывать. Потому и продвинули эту идейку через нас, наши страхи, наши руки, наше влияние…»
Такая вот история! Он, как помним, не хотел быть первым поэтом, но с 1930-х негласно стал им. Потом, после судилища на Поварской, стал изгоем. Потом – на долгие годы и после смерти – опальным, но именно потому в сознании интеллигенции опять первым. А теперь? А теперь, когда сошел уже налет «запрещенности», флер оппозиционности, когда вновь и уже спокойно мы прочитали всё, написанное им, – кем стал он теперь? Мне кажется, вновь и не первым, и, уж конечно, не великим – просто известным поэтом.
Музы на небе, и прежде всего Клио, муза истории, все-таки справедливы. Ведь мы, еще вчера считавшие, что стих «Ты так же сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья, когда ты падаешь в объятья в халате с шелковою кистью» – великий стих, сегодня, вчитавшись, всё не можем понять: как же «халат с кистью» умудрился оказаться у героини стиха, кстати, Ивинской, под ее платьем? Чушь же! И таких нелепостей находят в его стихах всё больше и больше: читайте блестящий анализ его поэзии в книге В.И.Сафонова «Борис Пастернак. Мифы и реальность». Беспощадный анализ! И, кстати, Пастернак и сам никого не щадил при жизни. В поэзии – не щадил. Ахматова на старости лет скажет: «Не признавал никого. Я была дружна с ним, но ни разу не слышала ни одной похвалы..» Он ведь и сам тасовал, как колоды, этот самый «ранжир» поэтов. Трижды переадресовывал свою стихотворную строчку «Нас мало. Нас, может быть, трое // Горючих, донецких и адских…» Сначала имел в виду себя, Ивана Аксенова, совсем забытого ныне, и Сергея Боброва. Позже настаивал: имел в виду опять-таки себя, но еще Асеева и – Маяковского. А потом, в Берлине, посылая книгу «Темы и вариации» Цветаевой, вдруг надписал ей: «Несравненному поэту М.Ц. “донецкой, горючей и адской” (стр. 76) от поклонника ее дара, отважившегося издать эти высевки и опилки и теперь кающегося». Номер страницы в инскрипте обозначал ссылку в книге всё на тот же стих: «Нас мало. Нас, может быть, трое…» Могла ли не заметить этого, не усмехнуться всевидящая Клио? А вслед за ней ведь и мы…
Да, заканчивая книгу о «домочадцах» русской литературы, не могу не сказать об этом. Известный, крупнейший, даже знаменитый поэт ХХ века Пастернак – не велик. Нет, не велик, увы. Он – автор доброй сотни безупречных стихов, если совсем не открывать беспомощных и просто смешных виршей про войну, создатель крепких, но уже не безупречных переводов и – вполне среднего, по меркам минувшего века, но вовремя прошумевшего романа «Доктор Живаго». Он ведь и сам признавался (об этом пишет в дневнике К.Чуковский), что «роман выходит банальный, плохой, да, да, – но надо же кончить его…» Роман, что уж там говорить, вполне конъюнктурно, на волне холодной войны, получивший Нобелевскую премию… Вот и всё!.. Велика Цветаева, велик Блок, Есенин, Хлебников, даже Мандельштам, стихи которого, «ворованный воздух», и ныне непонятно как сделаны. А Пастернак, как верно заметил Иван Толстой в книге «Отмытый роман», просто всю жизнь «очень умело возводил здание пастернаковедения». И, сравнив его с поэтами ХХ века, убийственно закончил: возможно ли «вообразить литфондовскую дачу Мандельштама или – личного шофера Цветаевой?..» Великих всегда единицы – что тут поделаешь. Хотя еще через полвека и этот ранжир, возможно, изменится. Кто-то скатится ниже, кто-то, напротив. – взлетит и станет истинным, не назначенным вождями небожителем. Ведь первый признак величины поэта в меняющемся мире – востребованность его у нас, читателей. Это – главное! Верьте своей руке, скользящей по поэтическим полкам, когда она ищет, что вам хочется перечитать, когда надо вспомнить забытую вдруг строку, прочитать любимое стихотворение на ночь ребенку или – в споре о жизни – процитировать, может, самую гениальную строфу.
…Небо и три сосны – вот и весь почетный караул у могилы Пастернака. Похоронен на взгорке в Переделкине, словно и после смерти – тянется к облакам. Словно дает понять: нет – ничего не кончено, друзья! Словно хочет, чтобы там, в вышине, над верхушками сосен, мы за свистом вольного ветра услышали бы голос его, его «гудёж» и самый главный совет, а может, завет его:
«Нужно писать вещи небывалые, нужно совершать открытия и чтобы с тобой происходили неслыханности, вот это жизнь, остальное всё вздор…»
И это, разумеется, неопровержимо!
Список литературы
Адамович Г. Одиночество и свобода. СПб., 1993.
Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. М., 1994.
«А за мною шум погони…» Борис Пастернак и власть. Документы. 1956–1972.
М., 2001.
Азарх-Грановская А.В. Воспоминания. Беседы с В.Д.Дувакиным. М., 2001.
Аксакова В.С. Дневник. М., 2004.
Алданов М