В окнах одной из бытовок горел свет. Стерн подошел ближе, попытался заглянуть внутрь, но ничего не получилось, окна бытовки занавешены пестрой занавеской. За стеклом бормотал радиоприемник. Тогда Стерн поднялся на две ступеньки, постучал в дверь. Внутри вагончика что-то задвигалось, послышались тяжелые шаги, повернулся ключ в замке. Дверь распахнулась. С другой стороны порога стоял невысокий старик с аккуратной бородкой и пышными седыми усами. На носу — очки в толстой черной оправе, на плечах — брезентовая штормовка.
Старик молча разглядывал ночного гостя.
— Моя фамилия Заславский, — сказал Стерн. — Фирма «Гарант» арендовала эту территорию сроком на один год. У меня есть генеральная доверенность. Печать, подпись и все такое. По доверенности я имею право заниматься тут хозяйственной деятельностью.
— Валяй, занимайся, — дал разрешение старик. — Как хоть тебя величать?
— Юрий Анатольевич.
— А я Григорьев, Семен Викторович, сторож здешний, — отозвался старик. — Охраняю, значит. Только вот не знаю что. Проходите.
Стерн прошел в бытовку, состоявшую из прихожей, заваленной каким-то хламом, и довольно просторной чистой комнаты. Кровать застелена свежим бельем, на стенах репродукции картин русских художников, вырезанные из перекидного календаря. Круглый стол у окна, радиоприемник, электрический чайник.
— Меня предупредил бывший начальник, что кто-то приедет из какой-то фирмы, — сказал дед, присаживаясь к столу. — Так что можешь сразу располагаться на ночлег. В соседнем вагончике. А завтра поговорим.
Стерн, не привыкший откладывать дела в долгий ящик, сел за стол, расспросил старика о житье-быте. Старик рассказал, что живет не в городе, а в деревне, в десяти километрах отсюда. Зарплату ему платит бывший начальник колонны из своего кармана. Боится, как бы темной ночью не увезли железобетонные плиты забора, которые сейчас в большой цене. Директор не оставил надежды найти покупателя на эту территорию. А без забора какой дурак ее купит?
Деньги тут невелики, копейки, можно сказать, да и выдает их начальник нечасто, от случая к случаю, но это лучше, чем ничего.
— Вот что, — заявил Стерн. — Завтра же я выдам тебе деньги. Ну, что-то вроде отпускных или стипендии. И отправлю тебя на пару недель отдохнуть. Как ты на это дело смотришь? Отпуск с полным содержанием?
— Были бы гроши, а отпуск... Да хрен с ним!
Глава девятая
Варшава, район Урсунов. 15 августа
Четверо суток Колчин и Буряк, сменяя друг друга, вели наружное наблюдение за конторой, скрывавшейся под вывеской благотворительного фонда «Приют милосердия».
Здание гуманитарной миссии, радеющей за попранные права чеченских сепаратистов, было, пожалуй, единственным местом в Варшаве, где Людович, впопыхах бежавший из своей квартиры, мог чувствовать себя относительно спокойно. За это время человек, напоминающий Евгения Дмитриевича, из «Приюта» на улицу не выходил. Ночами свет в окнах фонда не зажигали. Людович же привык засиживаться за бумагами далеко за полночь. Но что с того? Возможно, его комната находится в одном из подвальных помещений. А на улицу Людович не выглядывает из соображений безопасности.
Жизнь фонда протекала буднично и тускло.
В десять утра женщина средних лет открывала двери, заходила в помещение и отключала сигнализацию. Затем снова появлялась на крыльце и протирала тряпкой входную дверь, медную табличку в золоченой рамке и вытравленный кислотой рисунок: человеческое сердце на фоне раскрытой книги. В десять часов заступали на вахту два охранника, одетые в гражданские костюмы, они торчали в «Приюте» до конца рабочего дня.
Где-то к полудню приезжал управляющий Ежи Цыбульский. Он ставил свою подержанную «тойоту» двумя колесами на тротуар, неторопливо поднимался на крыльцо, открывал двустворчатую дубовую дверь и исчезал, чтобы не появиться на улице до семи вечера.
В течение дня «Приют» посещали десятка полтора-два одетых в черное мужчин и женщин кавказского типа. Видимо, эти люди рассчитывали выпросить в фонде немного денег. Просители в «Приюте» долго не задерживались. Мрачные и задумчивые, кавказцы спускались с высокого крыльца и терялись среди пешеходов. Судя по их лицам, получить в «Приюте» самую скромную материальную помощь — дело не то чтобы трудное, но заведомо безнадежное.
К исходу первого дня стало ясно, что наружное наблюдение за «Приютом» можно вести долго, неделю, другую, даже месяц — и не добиться ровно никакого результата. Выяснить, находится ли Людович внутри «Приюта», или он прячется в другом месте, не удастся, если не форсировать события. Вечером через посольского связника Буряк получил приказ войти в контакт с Цыбульским, прощупать его и, если это возможно, начать вербовочные мероприятия.
Ровно в полдень, как только Цыбульский появился на рабочем месте, в здание вошел Буряк. Высокий, плотной комплекции мужчина лет пятидесяти, с седыми вьющимися волосами, производил на окружающих впечатление человека, кое-чего добившегося в жизни. На плече Буряка висела сумка с фотокамерами и съемными объективами. Буряк заявил охраннику, дежурящему внизу, что у него к пану Цыбульскому есть разговор личного свойства, и легко добился разрешения пройти в кабинет управляющего.
Представившись своим немецким именем — Гюнтер Шредер, Буряк присел за стол для посетителей и подробно объяснил цель своего визита. Шредер — независимый фотограф, работающий по заказам иллюстрированных глянцевых журналов. Буряк положил на стол визитную карточку. В настоящее время он сотрудничает со «Штерном», заказавшим фотографу серию снимков о благотворительных фондах, действующих в странах Восточной Европы. Фондах, оказывающих помощь независимым государствам Закавказья и Чечне. К сожалению, список адресов подобных гуманитарных миссий год от года делается все короче...
Цыбульский сидел за старинным письменным столом с резными ножками и вежливо слушал ту ахинею, которую нес ему Буряк. Глаза управляющего были тусклы и безжизненны, он откровенно скучал, с трудом сдерживая зевоту. Он хотел дослушать собеседника и ответить вежливым, но твердым отказом: фотосъемка внутри здания запрещена уставом фонда.
Шредер продолжал говорить. Он хотел бы не просто сделать серию фотографий в помещении «Приюта», но и внести в кассу, точнее — передать в руки Цыбульского, некую денежную сумму, которой управляющий вправе распорядиться по собственному усмотрению. Разумеется, лично он, Шредер, уверен, что деньги будут потрачены на благородные дела, на помощь нищим кавказским беженцам.
— О какой сумме идет речь? — зашевелился в кресле управляющий. При упоминании о деньгах в его глазах блеснул алчный огонек.
— Ну, скажем, тысяча долларов — это не слишком скромный взнос, наличными? — задал свой вопрос Шредер.
Цыбульский, вообще-то рассчитывавший всего на пару сотен, приятно удивился этой щедрости, но виду не показал. Встал из-за стола, попросил на раздумье один день.
Шредер ушел, а управляющий, не откладывая дело в долгий ящик, схватил телефонную трубку и принялся наводить справки о посетителе. Удалось выяснить, что частное фотоагентство, как указано на визитке, действительно существует и находится в Гамбурге, а его хозяин Гюнтер Шредер время от времени работает на различные европейские журналы, в основном легкомысленные издания для мужчин. Но несколько раз выполнял задания более или менее солидных журналов, например «Штерна». Эта информация Цыбульского вполне удовлетворила.
Буряк появился в здании «Приюта» в половине третьего дня, в то время, когда Цыбульский как раз закончил обед и раздумывал, выпить ли ему пару пива прямо сейчас или отложить это дело до вечера. Когда охранник позвонил ему снизу и доложил, что явился тот самый вчерашний посетитель, пан Цыбульский спустился вниз по застеленной ковровой дорожкой лестнице, чтобы лично встретить гостя и засвидетельствовать ему свое уважение.
Беседу, как и вчера, начали в просторном, но темноватом кабинете управляющего на втором этаже.
Ежи Цыбульский, строгий и торжественный в своем черном костюме и темно-серой рубашке, говорил тихо, стараясь не смотреть в глаза собеседнику. Бледное лицо, запавшие щеки, очки в металлической оправе создавали образ аскетичного, умеренного в желаниях человека, посвятившего свои скромные таланты служению Господу Богу и защите прав и свобод угнетенных народов.
— Мы благодарны за любую помощь, — говорил Цыбульский, расхаживая вдоль длинного стола, за которым сидел Буряк. — Тысяча долларов для нас — немалые деньги. Хотя такой солидный журнал, как «Штерн», мог быть немного щедрее. Это так, между нами говоря.
— «Штерн» — коммерческое предприятие, которое нечасто занимается благотворительностью, — ответил Буряк. — Кавказским беженцам должны помогать...
Цыбульский поспешил закончить фразу за Буряка:
— Все благородные люди, для которых права человека — не пустой звук. В том числе и солидные европейские издания.
Буряк прекрасно понимал, куда клонит Цыбульский. Управляющий внаглую набивал цену за бесполезные фотографии, которые на самом деле не стоят и десяти центов, а тут тысячи баксов мало.
— Тем не менее — благотворительность не наш профиль, — не сдался Буряк, который не хотел тратить казенные деньги на этого жадного прощелыгу. — Если вас не устраивают мои условия... Что ж, мне придется поискать другие адреса.
Буряк поднялся со стула.
— Устраивают, — спохватился Цыбульский. — Вы можете начать съемку в любое время. Хоть сейчас.
Буряк улыбнулся, вытащил бумажник и отсчитал десять сотен. Цыбульский спрятал деньги в сейф и повел фотографа на экскурсию по зданию фонда.
Начали со второго этажа. Наверху помещалось несколько комнат. На дверях таблички «Бухгалтерия», «Прием жалоб и заявлений», «Взаимные расчеты». Цыбульский объяснил гостю, что еще четыре года назад штат работников фонда достигал двадцати семи человек. Но теперь «Приют» влачит жалкое существование, число штатных сотрудников сократили до четырех человек.