Взгляд Алонсо был красноречив, и Кортес сдался.
— Что ж… допросим Илирия, — нехотя согласился он. — Пусть расскажет о том, что произошло в крепости.
Монах сцепил пальцы. Настал его звездный час.
— Да будет так! Я кликну фрея Бартоломью, он приведет ере…
Фраза повисла в воздухе. Пламя камина истончилось, пошло дымом. Конкистадор и монах в ужасе перекрестились.
— Не трудитесь, святой отец, — произнесли угасающие угли. — Фрей Бартоломью стар, незачем ему бегать туда-сюда. Я уже здесь.
Возле погасшего камина сидел грязный всклокоченный человечек в хитоне. От него шел тяжелый козлиный дух; жиденькая бороденка топорщилась поганым клоком. Эрнандо мог поклясться, что глаза у гостя разного цвета.
— Илирий?!
— Илирий?!!
Пока падре Алонсо пучил глаза и решал, что ему сделать — втянуть щеки или выпятить губу, еретик времени не терял. Он рухнул на колени перед капитан-генералом:
— Прошу великодушно простить, алькальд. Я без зова, но вы нуждаетесь во мне.
— В тебе, Князь тьмы? — Монах наконец совладал со своим лицом. Скулы победили. — Тебя ждет костер, порождение ада!
— О да, — еретик вновь поклонился. — Вы почитаете меня за дьявола, но это ошибка. Я всего лишь нищий Иапетид, изгой и неудачник.
— Но…
— Подожди, святой отец, — остановил монаха капитан-генерал. — Разобраться надо.
Он обернулся к еретику:
— Объясни, как ты попал сюда.
— Не будем об этом, — замялся Илирий. — Этот фокус стар… Вы нужны мне, я нужен вам. Все просто.
Глаза его блеснули:
— Я вот что скажу, алькальд… Ты хочешь бороться с Народом Ночи? С ацтеками?
— Да.
— Тебе не победить их. Ты стремишься научиться думать как они; но ацтеки не думают. Бремя разума их не тяготит — в том они счастливей тебя!..
Тут Илирий понес такую околесицу, что даже видавший виды Кортес поморщился и отшатнулся:
— Стой, стой! — замахал он руками. — Толком говори, чего хочешь.
— Я, алькальд, одного хочу. Чтобы настало царство разума на Земле.
— Разума? Занятно.
— Я могу дать им разум. Тогда ты победишь, Фернандо!
— А может, на костер его? — с надеждой подал голос отец Понсе. — Клянусь муками Христовыми, Царство Божие — оно как-то ближе…
Илирий вздохнул. Подошел к столу, сгреб лампу.
Бороденка затрещала в огне, словно клок пропитанной жиром пакли. Глоток, еще один… Монах побледнел. Илирий вытер губы и поставил наполовину опустевшую лампу на стол. Затем произнес извиняющимся тоном:
— Больше не стану. Вы в темноте плохо видите, да и вкус у масла… не того… Нет, костер меня не возьмет.
Он икнул и с его губ сорвались язычки пламени.
— Мы, алькальд, лучше полюбовно договоримся. Туземцы невинны; тебе никогда не победить блаженных. Чтобы сломить врага, надо его заставить думать по-нашему, и я в силах это сотворить. Скажите, капитан-генерал, пусть не гонят меня, когда Владычица Морская объявится. Дальше уж мое дело.
Кортес делил людей на дураков и умников — так удобнее. Дураки поступают так, как поступали сотни поколений дураков до них. Это приятно и легко. Дураки пользуются уважением сограждан, их любят и берегут.
Другое дело умники. Они поступают как хотят и чаще всего ломают шеи. Иногда, очень редко, им удается совершить нечто небывалое. Тогда их записывают в «Почетные дураки», а дурацкие скрижали дополняются новой главой и указаниями, как жить последующим поколениям.
Ох, как не хочется перемудрить самого себя!..
Илирий, сын мятежного Иапета… Грязный грек, в чьих глазах порой мелькает насмешка. Кто ты? Над чем смеешься?.. Откуда появился среди конкистадоров?
Как выбрался из тюрьмы?
— Я на свободе, пока Берналь забыл обо мне, — пояснил еретик, подбрасывая на ладони апельсин. — Нет лучшего засова и дверных петель, чем людская память. К счастью, в данный момент он занят — подбирает рифму к слову «Пенелопа».
— Но… их же всего три?.. — Губа падре Алонсо неуверенно дрогнула.
— Рифмы «галопом» и «пучок укропа» он уже истратил.
— Для настоящей поэзии Берналю не хватает искренности, — усмехнулся капитан-генерал, — и веры в себя. В античные времена было иначе… Гомер рифмовал Пенелопу с чем угодно — и ничего. Написал «Одиссею».
…Все трое немного нервничали — по разным причинам. Кортес чувствовал, что стоит на пороге великой империи; Понсе боялся греховной красоты Владычицы. Что приводило в трепет Илирия — не знает никто.
Вот загремели на лестнице грубые башмаки.
— Идут, идут! — ворвался брат Бартоломью. — Госпожа Владычица Морская!
Дверь заскрипела, и…
…морской прибой заполнил башенный зал. Был ли Диас дель Кастильо неискренен и зажат — судить сложно. Известно одно: поэтом он был никудышным. Хотя бы потому, что не верил своему поэтическому чутью.
В глазах Владычицы Морской действительно жил блеск моря. В ее походке звучал зов кораблей. Капитан-генерал заерзал на своем троне. «Сволочь я, — промелькнуло в его голове. — Сжег корабли, погубил чудную сказку странствий…»
Девушка вошла и поклонилась. Движения ее были легки и прекрасны. Следом явилась свита: четверо дюжих молодцов с обсидиановыми мечами в руках. Ракушки и перья, украшавшие смуглые тела, вольно пародировали испанский доспех.
Именно эти ракушки и перья месяц назад убедили капитан-генерала, что с Вера-Крусом не все ладно. Мода на султаны из перьев не возникает на пустом месте — за этим всегда что-то стоит. Страсть к подражательству, например. Или чье-то представление о приличиях…
А может — любопытство. О, если бы любопытство!..
Пируэт. Еще и еще. Танец-загадка, ацтекские верительные грамоты. Девушка застыла в грациозной позе, глаза ее смотрели с вызовом.
«Она приветствует меня, — подумал Кортес. — Меня и моих соратников. Сейчас она задаст свой вопрос».
В голове каждого человека живет болтунчик. Он говорит, говорит, говорит… не прерываясь ни на секунду, постоянно. Именно из-за него мы слепы и глухи. Не замечаем почти ничего вокруг себя.
А еще болтунчик ревнив. Он не любит, когда слушают кого-то другого.
Ацтеки не пользуются речью. Мир для них прост и целен; каждый конкистадор — как на ладони, со всеми своими страхами и предрассудками, желаниями и запретами. Им не нужно знать языка, чтобы понять щеки, нос, голову. Руки, ноги и живот.
Когда ацтеки молчат, болтунчик паникует. Запомните хорошенько: Морская Владычица не читает мыслей и не внушает их. Просто болтунчик не терпит безмолвия и старается думать за двоих. За своего хозяина и за безмолвного ацтека.
«Я знаю ваш этикет, — смеялись глаза Владычицы. Ее руки, грудь и бедра. — Мы станем говорить иначе. Кто ответит на мои загадки?»
— Я, — сказал Илирий.
«И ты найдешь, что подарить моему королю? — спросил ее нос. — Человеку, которому принадлежит мир?»
— Да.
Еретик с поклоном протянул девушке апельсин.
«Герменевтика, — уважительно подумал Алонсо. — Символизм. Мы несем вам сладость истинной веры — вот что значит этот жест. Умно, умно!»
Капитан-командор истолковал иначе:
«Конкистадоры сильны и отчаянны. Кто думает по-другому, глуп, как этот апельсин».
Морская Владычица надкусила оранжевую кожицу и сморщила носик. Миг — и золотистый мячик запрыгал по полу.
«Мы уничтожим вашу мощь», — понял Кортес.
«Нам не нужна ваша вера!» — решил Алонсо.
Илирий взял нож у Эрнандо. Шкурка плода лопнула под стальным лезвием; еретик разрезал апельсин напополам и положил к ногам Владычицы.
«Сталь сокрушит вас так же легко, как этот плод, — в глазах Кортеса читалось восхищение. — Клянусь святым Бенедиктом, как это по-парфянски!»
«Чтобы понять любовь Христа, следует… следует… мнэ-э-э…»
Девушка замерла. Она стала на колени, прикоснулась носом к благоухающим долькам.
Лизнула.
Конкистадоры затаили дыхание.
«Она склоняется перед сияющим престолом Всевышнего! — затрепетал фрей Алонсо. — О чудо! чудо!.. Сладчайшая благодать снизошла на язычницу!»
«Какая попка! М-м-м!.. А грудь?!» — подумал Кортес.
Морская Владычица подняла сияющий взгляд.
«Я согласна, — загремело в головах конкистадоров. — Буду ждать на опушке леса. Но только трое, не больше! Я отведу вас к королю ацтеков».
Миг — и зала опустела. Потрясенные испанцы переглянулись.
— Неслыханно!
— Неслыханно!
Наконец-то они пришли к единому мнению.
— Ну а теперь-то, — с дрожью в голосе спросил Алонсо, — можно я возведу его на костер?..
Часто случается, что историю мира вершат сущие пустяки. К примеру, втянутая щека или нервно подергивающееся веко. При всех своих недостатках капитан-генерал был мудрым человеком. Он умел выбирать момент. Быть может, в том и заключалось его умение быть великим?
Кортес подождал, пока нижняя губа собеседника выдвинется вперед, а затем сказал:
— Да. После обеда.
Прозвучи фраза чуть раньше (пока Алонсо находился во власти щек) — история двинулась бы другим путем. Вряд ли кто-то смог бы переубедить фанатика.
— Но…
«Безумец! — пискнул испуганный голосок в голове Алонсо. — Ты же знаешь, что пламя — это всего лишь пламя. Быть может, Великий Торквемада способен зажечь Истинный Огонь… Но ты-то — не Торквемада!..»
Монах зажмурился. Яркие картины пронеслись перед его внутренним взором.
Вот Илирий, обложенный хворостом. Языки пламени вьются, не в силах причинить ему вред. Сочувственный (и немного ехидный) взгляд еретика, недоумевающие глаза солдат.
И — сам Алонсо Понсе, объясняющий конкистадорам происходящее в свете последней папской буллы.
— К королю отправлюсь я, — словно сквозь вату донесся до него голос Илирия. — Ацтеки любопытны. На этот крючочек я их и поймаю — как поймал Владычицу Моря. Разум, разум! Воистину, это будет божественный дар!.. Я поднесу им дворцы и империи, богов и нищих, города и умение прятать смех… Войны. Золото. В спутники же возьму двоих: святошу и плохого поэта.