Она вертела головой так и эдак, потом стала бормотать что-то, потом наконец стукнула кулаком по вернисажу: «Никогда же не видела его голым!»
С этими словами она села, но не на стул, а прямо на столе устроилась, посидела секунд десять, глядя в стену, потом лихорадочно собрала снимки и снова принялась их тасовать. До меня стало доходить, что она вовсе не любуется.
Прозвучал сигнал приема новостей. Я вышел в соседнюю комнату, где Кочет велел поставить принтер Мировой сети, и подставил ладонь под бумажную волну. Когда вернулся, Катерина все так же сидела на столе, понурившись и что-то рисуя пальцем на серебряном колене. Я вытащил из ящика пакаль и бросил ей. Просто так, без наития.
— Держи.
— Это что?
— Поможешь мне.
— Зачем?
— Надо. Это не сложно. Когда скажу, бросай монетку и говори, что выпадет: пакаль или ахав.
— А… где тут что?
— Ну, пакаль, — это вроде подушки с ушами. Ахав — это где физиономия. Разберешься?
— Угу.
Минут пять мы добросовестно работали. Так как пакаль был в других руках, я продолжал размышлять, что за дела у этой женщины с Кчун Шиком, отчего она делает вид, будто его не знает, и чем все это может обернуться. У меня, например, были свои счеты с этим господином: как раз тот случай, когда меня подвели браслеты Квиах. Майяское чудо, конечно, само рук марать не стало — оно просто не пришло в назначенное место, а явились какие-то гопники, втроем на одного. Боевые искусства хорошо смотрятся в кино; хоть я, вроде бы, наставников не посрамил, досталось мне все-таки на орехи. Помня о своем, я для Катерины построил две с половиной версии развития событий — месть за поруганную честь (!), правительственное спецзадание (?), и… в третьей версии тоже все как-то склонялось к разборкам и занесенному над горлом виртуоза сцены стилету…
— …пакаль… Дальше.
Молчание. Я поднял голову от записей. Катерина задумчиво катала монетку между пальцев.
— Как ты думаешь, давно она?..
— Ты о чем?
— Да вот об этом, — она пальцем босой ноги обвела валявшиеся на полу снимки.
— Там дата должна быть на обороте.
— Я посмотрела. В прошлом месяце… но этого быть не может.
— Почему не может?
У Катерины судорога прошла по губам.
— Слушай, а этот натурщик? Ты его, случайно, не знаешь?
— Почему я его должен знать?
— Она… все-таки с тобой рядом работает. Может, видел…
— Слушай, мадам находит себе натурщиков без моей помощи. Что тебя так прищемило? На тебе лица нет.
Она швырнула монетку, я поглядел — опять пакаль.
— То, что ты рассказывал про этого… Кчун Шика — можно этому верить?
— Не знаю. Я бы поверил.
— Тогда это другая жизнь, — пробормотала она с отсутствующим видом, нагнулась и собрала снимки. — Это — не он?
— Не кто?
— Не Кчун этот?
— Дай посмотреть… Н-нет. Вряд ли. По-моему, этот моложе. Хотя… тут же только силуэты, сам черт не разберет. А тебе-то чего надо? Чтобы это был он или нет?
— Чего мне надо? Чего надо… Откуда я знаю!
Я не то чтоб плечом пожал — так, только лопаткой дернул, понезаметнее. Женская логика!
— Ты ничего не думай такого… я просто ошиблась…
— Да ну, не извиняйся! Кстати, что ты стесняешься? Возьми снимок себе, если нравится.
— А… она?
— Мадам? Ты об этом не беспокойся. У нее, во-первых, негативы есть, во-вторых, она и не заметит, в третьих, она одержимая. Ловит таких вот фигуристых парней, в основном приезжих, и уговаривает позировать. Будущая слава в обмен на…
— …вот и этот так похож… — Катерина вела свой разговор, не слишком прислушиваясь к моим сплетням. — Конечно! — она вдруг тихонько шлепнула себя по лбу. — Если мне его где-нибудь еще раз повстречать, то только в вашем навыворотном Теночтитлане! С ума сойти… Так что ты говоришь?
— Возьми, говорю, себе на память.
— Пожалуй, — и она отвернулась от меня, уткнулась в кружку с соком.
Разговор наш на этом увял. То ли от увиденного на снимках, то ли от моего консервированного угощения Катерина сильно заскучала и ушла, когда стали собираться более-менее постоянные сотруднички. Она унесла-таки с собой один из снимков. Сказала, что вызовет такси, и я не стал навязываться. Видел, что она в досаде на себя.
На сей раз перестановки дали слово «Кахамарка». Это могло означать либо известный в городе ресторан южной кухни, либо… Либо собственно Кахамарку, то есть — собирайся, Тарпанов, и вперед, через экватор, в бывшую столицу инков… Я покатал в уме эту возможность — нет, не сейчас… Неизвестно, сколько я там проторчу. А Катерина уедет через неделю, много — через десять дней. Если я, конечно, не последний дурень и она меня не разыгрывает со своей этой комедией ошибок.
Таким образом, я решил загадку в пользу южной кухни. Но между мною и супом из акульих плавников в тот день еще были: совещание у Кочета (мелкая злоба дня, жалоба Квиах на то, что кто-то рылся в ее столе, трепетная, удивительно благоглупая речь редактора об Уважаемой Гостье и т. д.), затем я бездумно накропал обзор происшествий на автодорогах побережья — мартиролог на двадцать персон из лицедейской братии, мораль — не хрен ездить по горным трассам в обкуренном благодушии, как раз отрастишь зефирные крылышки… Потом сочинил три письма в редакцию, одно — от лица сексуально озабоченного подростка-эмигранта, и подкинул их Куц-Тхапан. Через полчаса она оповестила всю редакцию счастливым визгом и принесла мне же — похвалиться «этой грязной, гнусной провокацией». За следующий номер «Кетцаля» можно теперь было не волноваться. Я уже успел сходить к верстальщикам, посмотреть макет «Плясок скелетов», как всегда слишком эстетский относительно моего текста, но бороться с магистром Пудниексом бесполезно, у него три оксфордских диплома… Вернулся — под кактусом вдохновенно спорили и возмущались. Куц-Тхапан восклицала: «Пубертатная обсессия! Очевидный шок! Сексуальные игры матери!», и кто-то весьма здраво ей возражал (по-моему, Митлантекутли, водитель Кочета) — «приставить бы их всех… пусть станки двигают, или электричество вырабатывать, раз уж рукам покоя нету…» Хороший человек Митлан, зрит в корень. Не забыть подкинуть потом номер Катерине, как-никак ей обязан, ее и только ее имел в виду… увы, лишь мысленно…
Трудоголиков у нас в редакции нет. На местах бывают в основном в предвечерние и предутренние часы — перед отправкой в ночь развлечений и после, нагруженные впечатлениями. Так что жить можно.
Вечерние Декановы новости я обрабатывать не стал, с ума они там посходили, что ли? Спровадил тех, от кого можно было ожидать приставаний по работе, а от Кочета с его сиропом смазанной подозрительностью заперся у себя в каморке. Посидел, задрав ноги на столик, — из всех медитативных поз эту почитаю наилучшей. Привел себя в надлежаще небрежный вид и…
И кого же я встретил, расположившись в красно-коричневом, с золотыми камышовыми плетенками на полу и стенах, в славном уютном малом зале «Кахамарки»? Не то чтобы под ложечкой засосало, но непринужденно наслаждаться пищей я уже не мог, завидев обтянутую лимонно-желтым пиджачком пухлую спину и черную волосатость д-ра Гнездовича. Доктор был в чисто мужской компании — напротив сидел тощий, в белом полотняном костюме мешком, старец, а по левую руку от старца помещался очень колоритный индеец. Не майя, те разнежены и утончены цивилизацией, а из лесовиков, наверное. Они сидели в стороне, меня отчасти прикрывал аквариум с золотыми рыбками. Я старался не пялиться, чтобы не накликать доктора на свою голову. Тем не менее исподтишка наблюдал за ними — развлекался на свой лад, раз уж не вышло просто посидеть в свое удовольствие. Доктор, как и следовало ожидать, жевал и говорил одновременно, против всякой врачебной науки. Старец вкушал амарантовые лепешки и запивал горной водой со льдом. Индеец ел вегетарианскую пищу, и я заметил, как он чуть не вытер пальцы о шорты. Это его смутило. Он вообще-то вел себя прилично, только взглядом все время рыскал по сторонам. Тут уже нужно было мне следить за собой; и все-таки не успел отвести глаза, задержка была всего с секунду, не более. Раз, два, выдох — и уже боковым зрением я отметил, как «вождь», помедлив, что-то говорит старцу. Я расслабил мышцы, собрался, снова расслабился — нормально, сижу себе, доедаю свинину «лима»…
— Это вам просили передать.
Я посмотрел на подавальщика — парень еле заметно ухмылялся. Он держал блюдо нарезки из сырого тунца. Тут уж я дал волю мимике. Кто? Что такое? Откуда?
— Вон те господа…
Ага! Гнездович, широко улыбаясь, помахал мне призывно ручкой. Я прибегнул к уклончивым жестам и остался на месте. Пару минут спустя они были все у меня. Доктор, любезно усмехаясь, предводительстовал. Старец скромно сел на отодвинутое для него Гнездовичем кресло, а «вождь» промедлил и сел справа от меня только после едва заметного кивка старца.
— Вы уж простите, — заструился Гнездович, — но у меня собралась хорошая компания, почему бы и не познакомиться? Господа, это вот Артемий Тарпанов, э… работник масс-медиа.
— Журналист, — с достоинством поправил я. — Хроника происшествий и обзор самоубийств.
— Да, мы тут перенасыщены, — небрежно отозвался доктор. — А вам, Артем, позвольте представить: кардинал Очеретти… доктор Тукупи.
Кардинал? Я вежливо выразил удивление по поводу гражданского костюма.
— Юноша, видимо, далек от религии, — кардинал говорил тихо, невыразительным глухим голосом, как в подушку. — Он видел нас только в исторических боевиках…
— Римская церковь четверть века назад упростила церемониал, — сказал Гнездович.
— Мы носим Господа в сердце своем, а не на раменах…
— Прошу прощения, Ваше высокопре…
— Джиованни, сын мой, меня зовут Джиованни Марко Лука Маттео, но вы можете называть меня Джио…
— Джио представляет Святой Престол в Перу. Приехал навестить меня в нашем языческом раю, хе-хе.
Очеретти наклонил лысую, с пухом над ушами, голову и налил себе горной воды. Доктор Тукупи сидел на своем месте, вытянувшись в струнку, и даже по сторонам не зыркал. Видно, он благоговел перед святым отцом, и вообще его слово было в собрании последнее.