— Пока мне нужна только одна твоя услуга, — сказал мужчина. — Доложи обо мне госпоже.
— Госпожа никого не принимает. Высокий солдат, капитан стражи, пришел к ней и сказал, что се сын погиб. Теперь она кричит, и рвет на себе волосы, и посылает проклятия богам.
И как будто в доказательство его слов из глубины дома вдруг послышался долгий вопль нескольких голосов.
— Это ее рабыни, — не моргнув глазом пояснил мальчик. Мужчина сказал:
— Послушай. Я знавал мужа твоей госпожи…
— Он был предателем, — прервал его мальчик. — И давно уже погиб, приговоренный к смертной казни.
— Да, он погиб, приговоренный к смертной казни. Но твоя госпожа хорошо меня знает, и раз уж я здесь, мне хотелось бы принести ей соболезнования. — И он достал из туники еще один обол, который перешел из рук в руки так же быстро, как предыдущий. — Иди и скажи, что к ней пришел Гераклес Понтор. Если она не захочет меня видеть, я уйду. Но сначала пойди и доложи.
— Хорошо. Но если она не примет тебя, мне придется вернуть тебе оболы?
— Нет. Они твои. Зато если она меня примет, ты получишь еще один.
Мальчик вскочил одним прыжком.
— Клянусь Аполлоном, ты умеешь заключать сделки! — И он исчез в сумраке крыльца.
Спутанные пряди облаков в ночном небе почти не изменились за то время, пока Гераклес ждал ответа. Наконец медовые волосы мальчика вновь появились в темноте.
— Давай третий обол, — улыбнулся он.
Внутри дома коридоры были связаны друг с другом каменными арками, похожими на разинутые пасти, и образовывали темный лабиринт. Мальчик остановился в одном из сумрачных коридоров, чтобы вставить в пасть крюка факел, которым он освещал дорогу: крюк был слишком высоко, и, хотя маленький раб не просил о помощи, а тянулся на носочках, стараясь достать его, Гераклес взял факел и мягко просунул его в железное кольцо.
— Благодарю тебя, — сказал мальчик. — Я еще маловат.
— Скоро подрастешь.
Сквозь стены просачивались всхлипывания, стоны, болезненные возгласы невидимых ртов. Похоже было, что плачут все обитатели этого дома одновременно. Мальчик, чьего лица Гераклес не видел, потому что, маленький и беззащитный, он шел впереди, как овца, бредущая в черную пасть какого-то огромного черного зверя, казалось, тоже вдруг поддался общему настроению.
— Мы все любили молодого господина, — сказал он, не оборачиваясь и не замедляя ход. — Он был очень добрым. — И мальчик вздохнул, или всхлипнул, или шмыгнул носом, так что Гераклес на мгновение засомневался, не плачет ли он. — Молодой господин приказывал пороть нас, только когда мы делали что-то очень плохое, а меня и старого Ифимаха вообще никогда не наказывал… Помнишь раба, который вышел из дома, когда ты пришел?
— Не очень.
— Это Ифимах. Он был педагогом, наставником нашего молодого господина, и новость очень потрясла его. — Понизив голос, он добавил: — Ифимах хороший человек, но немножко бестолковый. Я с ним лажу, да я со всеми лажу.
— Неудивительно. Они дошли до комнаты.
— Подожди здесь. Госпожа сейчас придет.
Комната была небольшой трапезной без окон, освещенной неровным светом ламп, расставленных на небольших выступах каменных балок. Украшением служили амфоры с широкими горлышками. Стояли там и два старых низеньких ложа, совсем не вызывавшие желания прилечь. Когда Гераклес остался один, пещерная темнота, непрерывные всхлипывания и затхлый воздух, плывущий как дыхание больного, начали тяготить его. Он подумал, что весь дом дышит смертью, как будто внутри его ежедневно отправляются долгие похоронные обряды. «Чем тут пахнет?» — задумался он. Женским плачем. Комната была полна влажным запахом скорбных женщин.
— Гераклес Понтор, ты ли это?
На пороге двери, ведущей во внутренние покои, показалась тень. Слабый свет ламп не позволял увидеть лицо, озаряя временами лишь губы. Так что в первую очередь Гераклес увидел рот Этис, который, открывшись, чтобы дать жизнь словам, обнажил черную впадину, будто пустую глазницу, казалось, смотревшую на него издали, как глаза нарисованных фигур.
— Давно ты не переступал порог моего скромного жилища, — произнес рот, не дожидаясь ответа. — Добро пожаловать.
— Спасибо.
— Твой голос… Я все еще помню его. И твое лицо. Но забвение приходит быстро, даже если бы мы виделись чаще…
— Не часто мы видимся, — ответил Гераклес.
— Ты прав: твой дом очень близко, но ты мужчина, а я женщина. У меня свое место, я — деспойна, одинокая хозяйка дома, а у тебя свое — ты мужчина, выступаешь на Агоре и в Собрании… Я всего лишь вдова. А ты вдовец. Мы оба выполняем свой долг как афиняне.
Рот закрылся, и бледные губы скривились в тонкую почти незаметную линию. Улыбка? Гераклесу было трудно решить. Сопровождая Этис, за ее тенью появились две рабыни; обе они рыдали, или всхлипывали, или просто тянули один прерывистый звук, как гобойщицы. «Нужно выносить ее жестокость, — подумал он, — потому что она только что потеряла единственного сына».
— Приношу мои соболезнования, — произнес он.
— Принимаю их.
— Прими мою помощь. В чем бы ты ни нуждалась.
Он тут же понял, что не нужно было уточнять: так он выходил за рамки визита, пытался сократить бесконечную дистанцию, свести все годы молчания в несколько слов. Рот открылся, как маленький, но опасный притаившийся зверек, который вдруг почуял добычу.
— Этим ты выполнил свои обязанности друга Мерагра, — сухо ответила она. — Можешь больше ничего не говорить.
— Дело не в дружбе с Мерагром… Я считаю это своим долгом.
— Ах, долгом… — На этот раз рот изогнулся в легкой усмешке. — Священным долгом, ясное дело. Ты говоришь как всегда, Гераклес Понтор!
Она шагнула вперед: осветилась пирамида носа, скулы, исчерченные свежими царапинами, и черные угли глаз. Она не так постарела, как ожидал Гераклес: в ней все еще был заметен, так ему показалось, след художника, сотворившего ее. Складки темного пеплума растекались на ее груди медленными волнами; левая рука скрывалась под шалью, правая цеплялась за ее конец, запахивая ее. Только в этой руке заметил Гераклес старость, как будто годы стекли с плеч, очернив кисти. Там, только там узловатые, искривленные пальцы выдавали старость Этис.
— Благодарю тебя за этот долг, — прошептала она, и в ее голосе впервые послышалась глубокая искренность, тронувшая его. — Как ты смог так быстро узнать?
— На улице был переполох, когда несли тело. Все соседи проснулись.
Послышался крик. Потом еще. Гераклес подумал, что они раздавались из закрытого рта Этис: как будто она стонала про себя, и все ее худое тело содрогалось от отзвука горловых стонов.
Но в этот момент крик в черных одеждах проник в комнату, оттолкнул служанок, пробежал на четвереньках от стены к стене и упал в углу, оглушая и извиваясь, будто в приступе священной болезни. В конце концов он перешел в нескончаемые рыдания.
— Элее пришлось намного хуже, — сказала Этис, извиняясь, как бы прося у Гераклеса прощения за поведение своей дочери. — Трамах был не только се братом; он был ее кириосом — законным защитником, единственным мужчиной, которого Элея знала и любила…
Этис повернулась к девушке. Та содрогалась в рыданиях, забившись в темный угол, словно хотела занимать как можно меньше места или слиться с тенями, как черная паутина, и поднимала руки к лицу; ее чересчур широко раскрытые глаза и рот превратились в три круга, закрывавшие все лицо. Этис сказала:
— Хватит, Элея. Ты же знаешь, что не должна покидать гинекей, тем более в таком состоянии. Так выражать боль перед гостем!.. Так не поступают достойные женщины! Возвращайся в свою комнату! — Но девушка лишь зарыдала сильнее. Этис воскликнула, поднимая руку: — Больше я приказывать не буду!
— Позвольте, госпожа, — взмолилась одна из рабынь и поспешно опустилась на колени рядом с Элесй, шепча ей слова, которые Гераклес не расслышал. Скоро рыдания перешли в невнятное бормотание.
Когда Гераклес вновь взглянул на Этис, он увидел, что она смотрит на него.
— Что произошло? — спросила Этис. — Капитан стражи сказал мне только, что один козопас нашел его мертвым недалеко от Ликабетта…
— Лекарь Асхил утверждает, что это были волки.
— Много же должно было быть волков, чтобы управиться с моим сыном!
«Да и с тобой тоже, благородная женщина!» — подумал он.
— Несомненно, их было много, — кивнул он.
Этис начала говорить неожиданно мягко, не обращаясь к Гераклесу, как бы читая в одиночестве молитву. На ее бледном угловатом лице снова засочилась кровь изо ртов красноватых царапин.
— Он ушел два дня назад. Я простилась с ним, как всегда, ни о чем не беспокоясь, ведь он уже был мужчиной и мог о себе позаботиться… «Я буду охотиться целый день, мама, — сказал он. — Набью для тебя суму перепелками и дроздами. Расставлю силки на зайцев…» Он собирался вернуться ночью. Не вернулся. Я хотела побранить его за задержку, но…
Рот ее вдруг раскрылся, будто готовый произнести огромное слово. На мгновение она так и застыла: напряженная челюсть, темный овал пасти, окаменевшей в тишине.* [* Метафоры и образы, связанные со «ртами» или «пастями» и с «криками» и «ревом», занимают, как уже, наверное, заметил внимательный читатель, всю вторую часть этой главы. Для меня очевидно, что перед нами эйдетический текст.] Затем она потихоньку закрыла его и прошептала:
— Но я не могу побранить Смерть… она не вернется в обличье моего сына, чтобы просить прощения… Мой любимый сынок!..
«Сама нежность в ней страшнее, чем рык героя Стентора», — в восхищении подумал Гераклес.
— Боги иногда несправедливы, — сказал он так, словно это было невинное замечание, но в глубине души он так и думал.
— Не упоминай о них, Гераклес… О, не упоминай бегов! — Рот Этис содрогался от гнева. — Это боги вцепились клыками в тело моего сына и смеялись, когда вырвали и сожрали его сердце, в упоении вдыхая теплый запах его крови! О, не упоминай при мне богов!..
Гераклесу почудилось, что Этис безуспешно старалась унять свой собственный голос, который громко стонал в ее глотке, заставляя умолкнуть все вокруг. Рабыни обернулись и глядели на нее; даже сама Элея умолкла и слушала мать со смертельным почтением.