Гераклес вдруг поднес руку ко рту. Диагору на мгновение показалось, что Разгадыватель хочет заткнуть себе рот, чтобы не проговориться. Но, огладив свою небольшую серебристую бородку, Гераклес сказал:
— С первого взгляда, речь идет о чем-то элементарном. Как ты уже знаешь, тело Трамаха было полностью искусано, но… не всё. Его руки были почти не повреждены. И это очень удивило меня. Ведь когда на нас нападают, прежде всего мы закрываемся руками, и на них приходятся первые удары. Как же объяснить, что целая стая волков начат на бедного Трамаха и почти не поранила ему рук? Тут возможно только одно объяснение: волки нашли Трамаха по меньшей мере без сознания и бросились пожирать его без всякой борьбы… Он оказался очень легкой добычей: они даже вырвали ему сердце…
— Не надо подробностей, — взмолился Диагор. — Я только не понимаю, как всё это связано с… — Вдруг он умолк. Разгадыватель не сводил с него глаз, будто во взгляде Диагора мысль читалась лучше, чем в его словах. — Постой-ка: ты сказал, что волки нашли Трамаха по меньшей мере без сознания…
— Трамах никогда не собирался на охоту, — бесстрастно продолжил Гераклес. — По моей версии, он собирался обо всём рассказать. Вероятно, Менехм… и мне хочется думать, что это был именно Менехм… назначил ему в тот день встречу на окраине Города, чтобы как-то с ним договориться. Завязался спор… и, возможно, драка. А быть может, Менехм заранее решил заставить Трамаха молчать самым жестоким способом. Затем, по случайности, волки уничтожили все доказательства. Но опять же, всё это только гипотеза…
— Верно, потому что Трамах мог просто спать, когда его нашли волки, — заметил Диагор.
Гераклес покачал головой.
— Спящий человек может проснуться и защититься… Нет, не думаю: судя по ранам, Трамах не защищался. Волки нашли недвижное тело.
— А может быть…
— …он потерял сознание по какой-то другой причине, да? Вначале я так и думал, поэтому и не хотел раскрывать тебе свои подозрения. Но если это так, почему после смерти друга Анфис и Эвний стали бояться? Анфис даже решался покинуть Афины…
— Может, они боятся, что мы раскроем их двойную жизнь.
Гераклес возразил сразу, будто досконально изучил уже все возможные возражения Диагора:
— Ты забываешь об одной детали: если они так боятся, что их секрет раскроют, почему продолжают всё это делать? Я не отрицаю, что их беспокоит, что об их тайне узнают, но думаю, что гораздо больше беспокоит их Менехм… Я уже говорил тебе, что навел о нем справки. Это человек гневливый и жестокий, обладающий, несмотря на свою худобу, необыкновенной физической силой. Быть может, теперь Анфис и Эвний знают, на что он способен, и боятся.
Философ закрыл глаза и сжал губы. Его душил гнев.
— Этот… проклятый, — пробормотал он. — Что ты предлагаешь? Публично обвинить его?
— Пока нет. Сначала нам надо проверить, насколько все они виновны. Потом узнать, что же точно случилось с Трамахом. И в конце концов… — Странное выражение появилось на лице Гераклеса. — Самое главное: надеяться, что то неприятное ощущение, которое роится у меня внутри с того момента, как я принял работу, ощущение, будто за моими мыслями следит гигантский глаз, обманчиво…
— Что за ощущение?
Затерянный в ночи взгляд Гераклеса был непроницаем. Помолчав, он медленно ответил:
— Ощущение, что я впервые в жизни полностью ошибаюсь.*
[* В этой последней части постоянно повторяются слова «глаза» и «следить», которые соотносятся со стихами, которые автор вкладывает в уста Хора: «За тобой следят». Таким образом, эйдезис в этой главе двойной: с одной стороны, продолжаются подвиги Геракла и образ стимфальских птиц; с другой — речь идет о «Переводчике» и «следящих глазах». Что это значит? «Переводчик» должен за чем-то «следить»? Кто-то «следит» за «Переводчиком»? Завтра меня примет у себя Аристид, эрудированный товарищ Монтала.]
Вот оно — его глаза различили его в темноте, он без устали настороженно выслеживал его в тусклых каменных витках пещеры. Вне всяких сомнений, это снова было оно. Он, как и раньше, узнал его по звуку: глухое биение, будто удары затянутых кожей кулаков борца, равномерно стучавшие в его голове. Но не это главное. Бессмысленным, неподдающимся логике было парящее присутствие руки, с силой сжимавшей внутренность, которое его рациональный взгляд отказывался принять. Ему нужно было смотреть туда, за плечо. Но почему именно там сгущались тени? Прочь мрак! Необходимо было узнать, что прячется в этом сгустке черноты, что за тело, что за изображение. Он приблизился и протянул руку… Удары усилились. Оглушенный, он резко проснулся… и с недоумением услышал, что удары продолжаются.
Кто-то сильно колотил в двери его дома.
— Что?..
Это был не сон: в дверь настойчиво стучали. Он на ощупь нашел аккуратно свернутый на стуле около ложа плащ. Сквозь тонкую царапину окошка спальни еле-еле просачивался выслеживающий взгляд Зари. Когда он вышел в коридор, к нему подплыло состоявшее из одних черных отверстий глаз овальное лицо.
— Понсика, открой дверь!.. — сказал он.
Сначала его обеспокоило, что она не отвечает… но это просто глупо. «Зевса ради, я совсем сплю: Понсика ведь не может говорить». Рабыня нервно жестикулировала правой рукой, в левой она держала масляную лампу.
— Что?.. Страшно?.. Тебе страшно?.. Не дури!.. Надо открыть дверь!
Ворча, он оттолкнул девушку и направился в сени. Снова послышались удары. Света не было — он вспомнил, что единственная лампа была у нее, — так что, когда он отворил двери, ужасный сон, который снился ему всего несколько мгновений назад, так похожий на сон прошлой ночью, коснулся его памяти так же, как паутина касается неосторожных глаз того, кто, не следя за своими шагами, пробирается вперед в темноте старого дома. Но на пороге его не ожидала рука, сжимающая трепещущее сердце, там был лишь силуэт человека. Появившаяся почти в тот же миг Понсика с лампой осветила его лицо: средних лет, внимательно следящие за веем слезящиеся глаза, серый плащ раба.
— Мой хозяин Диагор прислал меня с сообщением для Гераклеса Понтора, — сказал он с сильным беотийским акцентом.
— Я — Гераклес Понтор. Говори.
Раб, несколько напуганный устрашающим присутствием Понсики, нерешительно повиновался:
— Вот сообщение: «Приходи немедленно. Произошло еще одно убийство».*
[* На этом кончается пятая глава. Я закончил переводить ее после разговора с профессором Аристидом. Аристид — добродушный, сердечный человек с широкими жестами и скупой улыбкой. Так же, как Понсика из книги, он, кажется, больше говорит руками, чем лицом, наложив на его черты железную маску дисциплины. Пожалуй, его глаза… чуть не сказал: «следящие глаза»… (эйдезис уже проник и в мои мысли)… так вот, его глаза, пожалуй, были единственным подвижным и человеческим элементом на пустоши полных черт лица и черной, по-восточному заостренной бородки. Он принял меня в просторной гостиной. Улыбнувшись, он произнес: «Добро пожаловать», — и указал на один из стоявших перед столом стульев. Я начал с рассказа о книге. Аристид слыхом не слыхал ни о какой «Пещере идей» анонимного автора, написанной в конце Пелопоннесской войны. Тема его также заинтересовала. Но он покончил с обоими вопросами расплывчатым жестом, как бы показывая мне, что, если этой книгой заинтересовался Монтал, она «стоящая».
Когда я упомянул об эйдезисе, он принял сосредоточенный вид.
— Это любопытно, — сказал он, — но Монтал посвятил последние годы жизни изучению эйдетических текстов: сделал немало переводов и подготовил окончательную версию для издания нескольких оригиналов. Я бы даже сказал, что эйдезис стал его навязчивой идеей. Да-да, я знаком с учеными, затратившими целую жизнь на то, чтобы найти окончательную разгадку эйдетического произведения. Уверяю тебя, это — ужаснейший в литературе яд. — Он почесал ухо. — И не думай, что я преувеличиваю: когда я переводил некоторые книги, мне самому невольно снились раскрытые мною образы. И иногда они играют с тобой скверные шутки. Помню трактат об астрономии Алкея Киридонского, где на все лады повторялось слово «красный» почти всегда в сопровождении других двух: «голова» и «женщина». Ну вот, я начал грезить прекрасной рыжеволосой женщиной… Ее лицо… я видел даже его… не давало мне покоя… — Он поморщился. — В конце концов из другой случайно попавшей в мои руки книги я узнал, что бывшую любовницу автора несправедливо осудили на смерть — бедняга скрыл в эйдезисе образ ее казни. Представь себе, как я был поражен… Мое прекрасное рыжеволосое видение… вдруг превратилось в истекающую кровью только что срубленную голову… — Он поднял брови и взглянул на меня, как бы приглашая разделить свое разочарование. — Писательство — странная вещь, друг мой. По-моему, это самое странное и ужасное из человеческих занятий. — И, снова скупо улыбнувшись, добавил: — На втором месте стоит чтение.
— Но как же Монтал…
— Да, да. Его одержимость эйдезисом зашла гораздо дальше. Он считал, что эйдетические тексты могли бы стать неопровержимым доказательством платоновской теории идей. Думаю, ты с ней знаком…
— Конечно, — ответил я. — Все ее знают. Платон утверждал, что идеи существуют независимо от наших мыслен. Он говорил, что они — реальны, даже более реальны, чем живые существа и предметы.
Похоже, ему не очень понравилось мое изложение платоновских трудов, но его маленькая толстенькая головка согласно кивнула.
— Да… — замялся он. — Монтал считал, что, если какой-нибудь эйдетический текст приводит всех читателей к одной и той же скрытой идее, то есть если все мы в состоянии найти одну и ту же окончательную разгадку, это доказывает, что идеи существуют сами по себе. Его мысль, хоть и кажется незрелой, совсем небезосновательна: если все могут найти в этой комнате стол, один и тот же стол, значит, этот стол существует. Кроме того, и именно это больше всего интересовало Монтала, если такое согласие между читателями возможно, это доказало бы также, что мир рационален, а значит, прекрасен и справедлив.