— Мы знали это, любезный Менехм, — произнес Гераклес ясно и мягко, — и пришли сюда не покупать твои статуи…
Менехм обернулся и одарил Гераклеса осколком взгляда.
— Что ты здесь делаешь, Разгадыватель загадок?
— Беседую со своим коллегой, — ответил Гераклес. — Оба мы художники: ты ваяешь истину, а я — ее раскрываю.
Скульптор вернулся к своей работе за столом, неловко бряцая инструментами. А потом сказал:
— Кто с тобой?
— Я… — с гордостью поднял голос Диагор.
— Один друг, — прервал его Гераклес. — Можешь поверить мне, он тесно связан с моим присутствием здесь, но не будем терять времени…
— Правильно, — согласился Менехм, — мне нужно работать. У меня заказ для знатной семьи из Скамбонид, и срока осталось меньше месяца. Да и другие дела… — Он снова зашелся таким же грязным, как его слова, порченым кашлем.
Внезапно он оставил свое занятие за столом — постоянно резкие, нескладные движения — и по одной из лестниц поднялся на помост. Гераклес очень любезно произнес:
— Всего лишь несколько вопросов, друг мой Менехм, и если ты поможешь мне, мы быстро все закончим. Мы хотим знать, знакомо ли тебе имя Трамаха, сына Мерагра, и Анфиса, сына Праксиноя, и Эвния, сына Трисиппа.
Менехм, собиравший на подиуме покрывавшие скульптуру простыни, остановился:
— По какой причине ты задаешь мне этот вопрос?
— О, Менехм, если ты отвечаешь на мои вопросы вопросом, как же нам закончить быстро? Идем по порядку: сейчас ты отвечаешь на мои вопросы, а потом я отвечу на твои.
— Я знаком с ними.
— По твоей работе?
— Я знаком со многими эфебами в Городе… — Он запнулся и дернул за простыню, которая никак не поддавалась. Терпения у него не хватало; в жестах читалась резкость борца; он воспринимал непокорность предметов как вызов. Он дал полотну две короткие попытки, будто предупреждая его. Потом сжал зубы, уперся ногами в деревянный помост и с грязным ворчанием дернул обеими руками. Издав такой шум, будто высыпали отбросы, и смешав бесплотные сборища пыли, простыня подалась.
Открытая в конце концов скульптура была сложной: она изображала человека, сидящего за заваленным свитками папируса столом. Незаконченное основание извивалось в бесформенном целомудрии девственного, не тронутого резцом мрамора. Фигура сидела спиной к Гераклесу и Диагору, и была так сосредоточена она на своем деле, что виднелась только макушка ее головы.
— Кто-нибудь из них позировал тебе? — поинтересовался Геракл.
— Иногда, — последовал лаконичный ответ.
— Однако, думаю, не все твои натурщики еще и играют в твоих спектаклях…
Менехм вернулся к столу с инструментами и готовил ряд разнокалиберных резцов,
— Я даю им свободу выбора, — не глядя на Гераклеса, буркнул он. — Иногда они делают и то, и другое.
— Как Эвний?
Скульптор резко обернулся. Диагор подумал, что ему нравится издеваться над собственными мышцами, как пьяному отцу — издеваться над детьми.
— Я только что узнал про Эвния, если ты к этому клонишь, — сказал Менехм; его глаза превратились в две неотступно следовавшие за Гераклесом тени. — Я никак не причастен к его припадку безумия.
— Никто этого и не говорит. — Гераклес поднял обе руки, как будто Менехм угрожал ему.
Когда ваятель снова занялся инструментами, Гераклес проговорил:
— Кстати, ты знал, что Трамах, Анфис и Эвний участвовали в твоих спектаклях тайком? Менторы в Академии запрещали им заниматься театром…
Оба костлявых плеча Менехма взметнулись вверх.
— Думаю, я что-то слышал об этом. Большего невежества мне видеть не приходилось! — И, сказав это, он снова в два прыжка поднялся по лестнице на помост. — Никто не в силах запретить искусство! — воскликнул он и с силой, почти не глядя, ударил резцом по одному из углов мраморного стола; в воздухе остался легкий мелодичный отзвук.
Диагор раскрыл было рот, чтобы возразить, но, казалось, передумал и делать этого не стал. Гераклес сказал:
— Они не боялись, что все раскроется?
Менехм обошел статую с озабоченным видом, будто ища еще один непослушный угол, чтобы его наказать, и ответил:
— Быть может. Но их жизнь не интересовала меня. Я предложил им возможность выступать хоревтами, вот и все. Они беспрекословно согласились, и видят боги, я был благодарен им за это: мои трагедии, в противоположность моим статуям, не приносят мне ни славы, ни денег, только удовольствие, и нелегко найти людей, которые захотели бы в них играть…
— Когда ты с ними познакомился?
Помолчав, Менехм ответил:
— Когда мы ходили в Элевсин. Я почитаю мистерии.
— Но твои отношения с ними делами веры не ограничивались, не так ли? — Гераклес начал медленно обходить мастерскую, останавливаясь и разглядывая статуи с тем ограниченным интересом, который мог бы проявить знатный меценат.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу сказать, о, Менехм, что ты их любил.
Разгадыватель стоял перед незаконченной фигурой Гермеса с кадуцеем, в дорожной шляпе-петасе и в крылатых сандалиях. Он прибавил:
— Как вижу, особенно Анфиса.
Он указал на лицо бога, в усмешке которого лучилась некая прекрасная порочность.
— А вон та голова Вакха, увенчанная виноградными лозами? — продолжал Гераклес. — И этот бюст Афины? — Он ходил от фигуры к фигуре, жестикулируя, как продавец, набивающий цену. — Могу поклясться, что вижу прекрасное лицо Анфиса у многих богов и богинь священного Олимпа!..
— Анфиса любят многие. — Менехм снова яростно взялся за работу.
— А превозносишь ты. Интересно, как ты справлялся с ревностью. Думаю, Трамаху и Эвнию не очень-то правилось твое явное предпочтение к их другу…
На мгновение среди звона резца послышалось резкое дыхание Менехма, но, обернувшись, Диагор и Гераклес увидели, что он улыбается.
— Зевса ради, ты думаешь, я так много для них значил?
— Да, раз они соглашались быть твоими натурщиками и играть в твоих спектаклях, нарушая таким образом священные предписания, которые получили в Академии. Я думаю, они восхищались тобой, Менехм: ради тебя они позировали, обнажившись или переодевшись женщинами, а когда работа была окончена, пускали свою наготу или женоподобные одежды на твое наслаждение… и таким образом рисковали опозорить свои семьи, если их разоблачат…
Все еще улыбаясь, Менехм воскликнул:
— Святая Афина! Неужели, Гераклес Понтор, ты в самом деле думаешь, что я как художник и мужчина такого стою?
Гераклес возразил:
— Неоконченные, как твои статуи, юные души пускают корни в любой земле, Менехм Харисий. А лучше всего — в той, где много навоза…
Менехм, казалось, не слушал его: в эту минуту он сосредоточенно ваял несколько складок одежды мужчины. Бом! Бом! Вдруг он заговорил, но так, будто обращался к мрамору. Его грубый неровный голос, отдаваясь эхом, марал стены мастерской.
— Да, для многих эфебов я — наставник… Думаешь, Гераклес, нашей молодежи наставники не нужны? Разве… — Казалось он использует нараставшее раздражение для усиления удара: бом! — …разве мир, который они унаследуют, приятен? Посмотри вокруг!.. Наше афинское искусство… Какое искусство?.. Раньше в фигурах была сила: мы подражали египтянам, которые всегда были гораздо мудрее нас!.. — Бом! — А теперь что мы делаем? Рисуем геометрические фигуры, строго подчиняющиеся канону силуэты!.. Мы утратили непосредственность, силу, красоту!.. — Бом-бом! — Ты говоришь, мои статуи не окончены, и это так… Но как ты думаешь почему?.. Потому что я не способен творить по правилам канона!..
Гераклес хотел его перебить, но ясное начало его фразы потонуло в грязевом потоке ударов и восклицаний Менехма.
— А театр!.. В былые времена театр был оргией, в которой участвовали боги!.. А во что превратил его Еврипид?.. В дешевую диалектику, которая по душе благородным афинским умам!.. — Бом! — Театр — рассудительные размышления вместо священного праздника!.. Сам Еврипид в старости признал это на исходе дней! — Он прервал работу и с ухмылкой обернулся к Гераклесу. — И резко изменил свое мнение…
И он застучал еще сильней, чем прежде, как будто пауза была нужна только для этой, последней фразы, и продолжил:
— Старик Еврипид бросил философию и стал создавать настоящий театр! — Бом! — Помнишь его последнее произведение?.. — И он с огромным удовлетворением выкрикнул: — «Вакханки»!.. — Так, будто это слово было драгоценным камнем, который он неожиданно нашел среди обломков.
— Да! — вмешался другой голос. — «Вакханки»! Творение безумца! — Менехм повернулся к Диагору, так возбужденно извергавшему крики, словно предыдущее молчание далось ему ценой огромного усилия. — Еврипид в старости утратил рассудок, как случается со всеми нами, и его театр опустился до непостижимых крайностей!.. Благородный фундамент его вдумчивого разума, старательно искавшего философскую Истину в годы зрелости, со временем пошатнулся… и его последнее творение стало, подобно драмам Эсхила и Софокла, смердящей помойкой, где кишат болезни людской души и льются реки невинной крови! — И, покраснев от своей порывистой речи, он вызывающе взглянул на Менехма.
Немного помедлив, скульптор мягко спросил:
— Могу я знать, кто этот идиот?
Гераклес жестом остановил гневный ответ товарища:
— Прости, любезный Менехм, мы пришли сюда не для того, чтобы говорить о Еврипиде и его театре… Позволь мне продолжить, Диагор!.. — Философ еле сдерживался. — Мы хотим спросить тебя…
Его прервал грохот эха: Менехм начал кричать, шагая из конца в конец помоста. Иногда он указывал на одного из мужчин молоточком, словно собираясь запустить его прямо в голову.
— А философия?.. Вспомните Гераклита!.. «Без распрей нет существования»!.. Вот что думал философ Гераклит!.. Разве философия не изменилась?.. Раньше она была силой, порывом!.. А теперь… Что она?.. Чистый разум!.. Раньше!.. Что нас волновало?.. Материя вещей: Фалес, Анаксимандр, Эмпедокл!.. Раньше мы думали о материи! А теперь? О чем мы думаем теперь? — И он гротескно закривлялся. — О мире Идей!.. Конечно, Идеи существуют, но живут в другом месте, подальше от нас!.. Они совершенны, чист