Волнение на площади привлекло его внимание. Несколько мужчин одновременно кричали, но голоса их стихли, когда один из них, поднявшись на камни, провозгласил:
— Если Собрание не помогает, крестьянам поможет архонт!
— Что происходит? — спросил Гераклес у ближнего человека, пахнувшего лошадьми старика с серой одежде и шкурах, чей небрежный облик дополнял белесый глаз и неравномерное отсутствие нескольких зубов.
— Что происходит? — процедил старик. — То, что если и архонт не защитит крестьян Аттики, то уже никто этого не сделает!
— Уж никак не афинский народ! — вмешался другой человек, не очень-то отличавшийся от первого своим видом, но помоложе.
— Крестьян загрызают волки! — добавил первый, вперяя в Гераклеса свой единственный здоровый глаз. — Уже четверых за эту луну!.. Л солдаты ничего не делают!.. Мы пришли в Город, чтобы говорить с архонтом и просить у него защиты!
— Один из них был моим другом, — сказал третий, тощий, изъеденный чесоткой. — Его звали Мопсис. Я нашел его тело!.. Волки выгрызли ему сердце!
Троица кричала и кричала, будто считая Гсраклсса виновником всех бед, но он уже их не слышал.
Перед ним начало вырисовываться нечто весьма смутное — некая идея.
И вдруг показалось, что перед ним наконец раскрылась Истина. И его заполонил ужас.*
[* Истина? И какова же Истина? О, Гераклес Понтор, Разгадыватель загадок, открой ее мне! Я слепну, расшифровывая твои мысли, пытаясь найти хотя бы малейшую истину, но не нахожу ничего, кроме эйдетических образов, лошадей, пожирающих человеческую плоть, тяжконогих волов, бедную девушку с лилией, исчезнувшую много страниц назад, и переводчика, который приходит и уходит, непонятного и загадочного, как безумец, заперший меня здесь. По крайней мере ты, Гераклес, что-то раскрыл, а я… Что раскрыл я? Отчего погиб Монтал? Зачем меня похитили. Какая тайна скрывается в этой книге? Я не узнал ничего! Кроме перевода, я только и делаю, что плачу, страдаю о свободе, думаю о еде… и испражняюсь. Да, испражняюсь я уже хорошо. Это поддерживает мой оптимизм.]
Диагор решил уйти из Академии незадолго до сумерек. Хоть занятия отменили, он чувствовал необходимость укрыться в точном спокойствии любимой школы, чтобы вновь обрести равновесие духа и еще потому, что знал: будь он в Городе, на него посыпалось бы множество вопросов и немало праздных замечаний, а этого в данный момент ему меньше всего хотелось. Пустившись в путь, он тотчас порадовался своему решению, ибо, едва выйдя из Афин, он почувствовал облегчение. Стоял прекрасный вечер, жара сменялась прохладным закатом, и птицы одаряли его песнями, не требуя, чтобы он останавливался их слушать. Дойдя до леса, он набрал полную грудь воздуха и смог улыбнуться… несмотря ни на что.
Он не мог выбросить из головы то тяжкое испытание, которому только что подвергся. Публика благосклонно приняла его свидетельство, но что подумают Платон и его товарищи? Он не спросил их. По правде говоря, он почти не говорил с ними по окончании суда, а быстро ушел, не решившись искать ответа даже в их глазах. К чему это? В глубине души он уже знал, что они думают. Он плохо выполнил роль учителя. Он допустил, чтобы трое юных жеребцов сбросили вожжи и понесли. Мало того, он еще сам нанял Разгадывателя и ревностно скрывал результаты расследования. И это не все: он солгал! Он решился нанести серьезный удар по чести семьи, чтобы защитить Академию. О Зевс! Как такое могло случиться? Что, в самом деле, заставило его бесстыдно заявить, что бедный Эвний сам нанес себе увечья? Воспоминание об этом пылающем поклепе пожирало его спокойствие.
Подойдя к белому портику с двойной нишей и таинственными лицами, он остановился. «Да не пройдет не знающий геометрии» — гласила надпись на камне. «Да не пройдет не любящий Истину», — подумал измученный Диагор. «Да не пройдет умеющий подло лгать и вредить людям своими наветами». Решится он войти или отступит? Достоин ли он пересечь этот порог? Влажная теплота заскользила по его покрасневшей щеке. Он зажмурил глаза и яростно стиснул зубы, как конь закусывает удерживаемые возницей удила. «Нет, я не достоин», — подумал он.
Вдруг он услышал, как его окликнули:
— Диагор, постой!
Это был подходивший к портику Платон. Похоже было, он следовал за ним всю дорогу. Глава школы приблизился большими скачками и обвил плечи Диагора своей крепкой рукой. Они вместе миновали портик и вошли в сад. Среди олив черная как смоль кобыла оспаривала отвратительные куски мяса у двух дюжин мух.*
[* Этот абсурдный образ: кобыла, пожирающая тухлое мясо, да еще в садах Академии! — подчеркивает эйдезис. Я так расхохотался, что в конце концов испугался и от страха снова захохотал. Я сбросил на пол бумаги, схватился обеими руками за живот и зашелся безудержным хохотом, в то время, как мое мысленное зеркало отражало зрелого мужчину с черными волосами vu залысинами на висках, который умирал со смеху в одиночестве наглухо закрытой комнаты, почти в полной темноте. Этот образ вызвал у меня не смех, а слезы, но существует любопытная крайность, где сливаются обе эти эмоции. Плотоядная кобыла в платоновской Академии! Разве не смешно? И, конечно же, ее не видят ни Платон, ни Диагор! В этом эйдезисе есть какая-то святотатственная извращенность… Монтал пишет: «Присутствие такого животного озадачивает нас. Исторические источники об Академии не упоминают о плотоядных кобылах в садах. Еще одна ошибка из многих допущенных Геродотом?» Геродотом!.. Господи. Но нужно прекращать смех: говорят, безумие начинается с хохота.]
— Закончился суд? — сразу спросил Платон.
Диагор подумал, что он над ним издевается.
— Ты был среди публики и знаешь, что закончился, — ответил он.
Платон тихонько засмеялся, хотя этот смешок прозвучал в его необъятном теле, как обычный хохот.
— Я говорю о суде не над Менехмом, а над Диагором. Он закончился?
Диагор понял и восхитился проницательной метафорой. Он попытался изобразить улыбку и ответил:
— Думаю, да, Платон, и подозреваю, что судьи склоняются к обвинительному приговору.
— Не стоит судьям быть столь строгими. Ты сделал то, что считал правильным, а это все, к чему может стремиться мудрец.
— Но я слишком долго скрывал то, что знал… а расплачиваться за это пришлось Анфису. И семья Эвния никогда не простит мне, что я очернил наветами аретэ, добродетель их сына…
Платон прищурил большие серые глаза и заметил:
— Зло иногда влечет за собой полезное и благодетельное добро, Диагор. Я уверен, что дела Менехма не раскрылись бы, не соверши он это последнее ужасное преступление… С другой стороны, Эвний и его семья вновь обрели свою аретэ, и даже возвысились в глазах других людей ибо теперь мы знаем, что наш ученик был не виновником, а жертвой происшедшего.
Он помолчал и набрал в грудь воздуха, будто собирался закричать. Глядя на чистое, позолоченное закатом небо, он произнес:
— Однако хорошо, что ты прислушиваешься к жалобам своей души, Диагор, ибо, так или иначе, ты скрыл истину и солгал. Оба эти действия повлекли за собой благие последствия, но не стоит забывать, что сами по себе они, в сущности, дурны.
— Я знаю, Платон. Поэтому я не считаю себя более достойным искать Истину в этом священном месте.
— Напротив: теперь ты можешь искать ее лучше всех нас, ибо ты познал новые пути, ведущие к ней. Ошибка — одна из форм мудрости, Диагор. Неправильные решения — суровые учителя, наставляющие решения еще не принятые. Предупреждать о том, чего делать не следует, важнее, чем скупо дать совет о правильном выходе: а кто познал то, чего делать не следует, лучше того, кто сделал это и вкусил горькие плоды последствий?
Диагор замедлил шаг и втянул в легкие напитанный ароматом воздух сада. Он был спокойнее и чувствовал себя менее виноватым, ибо слова основателя Академии действовали как целебные мази, облегчающие болезненные раны. Кобыла, стоявшая от него в двух шагах, казалось, ухмыльнулась, обнажив свои частые зубы, и снова принялась жадно пожирать мясо.
Сам не зная почему, Диагор вдруг вспомнил поразившую его улыбку, изогнувшую губы Менехма, когда он признал на суде свою вину.*
[* Сам не зная, почему? Меня опять тянет на смех! Совершенно очевидно, что эйдетические образы то и дело проникают в сознание Диагора (любопытно, что с Гераклесом этого никогда не происходит, он не видит более того, что видят его глаза). «Ухмылка кобылы» превратилась в воспоминание об улыбке Менехма.]
И из чистого любопытства да еще из желания сменить тему он спросил:
— Что может толкнуть людей поступать, как Менехм, Платон? Что низводит нас до уровня животных?
Кобыла фыркнула, набрасываясь на последние окровавленные куски.
— Нас заполоняют страсти, — на минуту задумавшись, ответил Платон. — Добродетель, по большому счету, — приятное и полезное упражнение, но страсти — это мгновенные желания: они ослепляют нас и лишают рассудка… Те, кто, как Менехм, отдается во власть быстрых удовольствий, не осознают, что добродетель — наслаждение намного более долговечное и благодатное. Зло — это невежество, простое, обычное невежество. Если бы все мы знали о преимуществах добродетели и умели вовремя мыслить, никто добровольно не избрал бы зло.
Кобыла снова фыркнула, между ее зубов сочилась кровь. Ее губы, казалось, кривились в хохоте.
Диагор задумчиво заметил:
— Иногда мне кажется, Платон, что зло смеется над нами. Иногда я теряю надежду и начинаю верить, что зло одержит над нами победу, что оно насмеется над нашими усилиями, что будет поджидать нас в конце, и ему будет принадлежать последнее слово…
«И-и-го-го», — сказала кобыла.
— Что это за шум? — спросил Платон.
— Вон, — показал Диагор, — это дрозд.
«И-и-го-го», — снова сказал дрозд и взлетел.*
[* Метаморфоза эйдетической кобылы в настоящего дрозда (то есть в дрозда, являющегося частью реальности вымысла) подчеркивает загадочную идею этой сцены: зло смеется над философами? Не забывайте, дрозд — черного цвета…]