Фатима вышла во двор и спросила:
— Пойдешь в дом или подать тебе чай сюда?
— Принеси чайник и займись своими делами.
Она поставила перед ним фарфоровый чайник и вернулась в дом. Откуда-то издалека до него доносились голоса детей. Он налил себе чаю. Чай был очень горячий. Тут подбежал один из мальчишек и захныкал, выпрашивая чаю. Фатима выглянула из дверей и прикрикнула:
— Дай отцу спокойно попить чаю!
Но муж поднял голову и сказал:
— Принеси ему тоже стакан.
Фатима исчезла в доме и вернулась со стаканом, проворчав по-берберски:
— На, возьми, чтоб ты подавился!
Муж Фатимы заметил на горизонте приближающуюся машину, поначалу она казалась черной точкой. Он встал и, напрягая зрение, стал вглядываться в нее. У него были слабые глаза, но он был уверен, что машина ему не привиделась. Уж не едут ли снова солдаты еще с одной бочкой воды? Он крикнул жене:
— Фатима! Солдаты везут нам еще одну бочку.
Она выскочила из дому и побежала к нему. Потом взобралась на валун и, приставив ладонь ко лбу, стала вглядываться в дорогу.
— Что-то не похоже на их машину. У тебя глаза совсем никудышные сделались, ничего не видишь.
Фатима вернулась в дом, а он вышел за изгородь. Теперь он и сам убедился, что это не военный грузовик, а обыкновенный джип. Тут же примчались дети, они скакали по двору от радости. Один из них кричал:
— Воду, воду везут!
Отец рассердился:
— Кыш отсюда! Ступайте к матери!
Муж Фатимы разглядел, что это был полицейский джип, и заторопился в дом, дети побежали следом.
…Полицейские ввалились в дом. Муж Фатимы испуганно отступил к стене и побледнел. Полицейские вышли во двор, хлопнув дверью, один из них стал мочиться у изгороди, а другой тем временем подошел к мужу Фатимы, постоял, постоял и вдруг с силой пнул его ногой в живот:
— Вор, сукин сын! Крадешь воду из военной казармы! Где бочки?
Первый полицейский у изгороди застегивал ширинку, не обращая внимания на окружающих.
Муж Фатимы, корчась от боли, упал на землю. Полицейский схватил его за грудки и заставил подняться:
— Говори, где вода?..
ПРОВОДНИК
Мы сидели в кафе «Хуана де Арко», с наслаждением потягивали холодное пиво. Часы показывали половину двенадцатого. В глазах моего приятеля-англичанина застыла неизбывная скука, и все же он казался более оживленным, чем я. И тут он спросил меня, будет ли в ближайший час автобус на Арсилу. Я ответил, что не знаю, но пусть его это не волнует — полно такси.
Он поднес стакан к губам и равнодушно уставился в окно. Улица была почти пустынна, лишь несколько девушек направлялись в сторону пляжа, перекинув снятые юбки через плечо или держа их под мышкой, они смеялись. Он не проявил ни малейшего интереса ни к этим девушкам, ни вообще к миру, наверное, потому что приехал из страны, где полным-полно светловолосых красавиц. Я был намного моложе его и проводил девушек долгим взглядом.
— А они хорошенькие.
Он вздрогнул, словно его укололи.
— А?.. Что ты сказал?
— Я говорю, они ничего себе.
— Кто?
— Да вон те девушки.
— М-да, ничего… Ваша страна сильно изменилась. Пей пиво. Еще заказать?
— Спасибо.
— Пей сколько хочешь. Может, перекусишь? Или подождешь, пока мы доберемся до Арсилы?
— Как скажешь.
— Как ты хочешь, мне-то что. Я поел рано утром, мне теперь надолго хватит. Ты и вправду думаешь, что они нам там не откажут в просьбе?
— Я знаю тамошних людей. Это отчаянные смельчаки, к тому же очень добрые, никому не откажут в содействии.
Вошел бродячий торговец и принялся раскладывать перед нами товар — носки.
— Новый товар из Гибралтара, чистая шерсть, — сказал он.
— Да чего уж там, говори правду: с Канарских островов, — вмешался официант. — Разве неделю назад ты не ездил в Лас-Пальмас? Признайся, Абдо, сделай приятное клиентам.
Торговец ответил:
— Не мешай и нам попытать свое счастье, Хамидо.
— Пошел вон из кафе! Ищи свое счастье в любом другом месте, Танжер город большой. Слушай, почему бы тебе не поехать в Фес, или в Мекнес, или в любой другой город подальше от побережья?
— Потому что контрабанду из Себты и Мелильи доставляют и туда. Да простит меня Аллах за мое ремесло! Дай мне лучше что-нибудь перекусить, ни крошки во рту не было с самого утра. Да и пообедать едва ли удастся. Туристов мало в этом сезоне. С раннего утра на ногах, а продать так ничего и не удалось.
Официант принес ему блюдо кефты, вывалил прямо в него с двух небольших тарелок помидоры и жареный картофель.
Торговец возмутился было:
— Что это еще за мешанина?!
— А ты чего хочешь, голоштанник! — заорал официант. — Подумаешь, какой господин выискался. Ешь, свинья, набивай себе брюхо! Ходят тут всякие…
Бродячий торговец принялся за еду, ел он жадно — видно, и впрямь проголодался. Он чуть не вытер губы носками, которые перед тем разложил на стойке. Но взял салфетку из вазочки перед собой, вытер пальцы и продолжал есть.
Англичанин бросил мне:
— Ну что, пошли?
— Как хочешь.
Он расплатился, забросил рюкзак на правое плечо, а я подхватил кожаный чемодан, стоявший в углу. Мы прошли мимо отеля «Рембрандт», перешли улицу, направляясь к стоянке такси. Вскоре мы уже были на пути к деревне Дар-аш-Шави. Там англичанину предстояло взять интервью у нескольких бывших бойцов армии Франко, воевавших против «рохос», то есть красных. Мой спутник сказал мне, что представляет одну газету в Манчестере. Я, признаться, не очень-то склонен был верить этому. Может, они и вправду были журналистами и художниками, все эти европейцы, а может, и не были — поди разберись… Ясно одно: у каждого из них положение получше моего. Уже черт знает сколько времени я добиваюсь заграничного паспорта, чтобы поехать куда-нибудь в Европу или страны Персидского залива, но так мне ничего и не светит.
Я спросил у англичанина:
— Почему ты так спешишь? Дар-аш-Шави совсем близко, всего в нескольких минутах от Арсилы.
— Тебе, наверное, хочется выйти где-нибудь у моря, искупаться. Но ты мне нужен, чтобы переводить.
— Не так уж я люблю купаться в море.
— Тогда догадываюсь, чего тебе хочется.
— Чего?
— Пива!
— Ты угадал, — ответил я.
Мы вошли в ближайшее кафе. Он заказал не пиво, а тоник. Я понял, что мое желание пришлось ему не по душе, но перечить не стал. А спустя совсем немного времени мы уже были в деревне Дар-аш-Шави. Нас встретил молодой горец, одетый в короткую джеллабу и пеструю широкополую шляпу. Он говорил по-английски, и я подумал про себя: «Вот и пришел конец моей работе!» Казалось, англичанин и горец уже давно знакомы между собой. Ко мне он обратился по-арабски:
— Ты из Арсилы?
— Нет.
— Тогда откуда? Из Танжера или из внутренних районов?
— Нет. Я из Ксар-ас-Сагира. Среднюю школу окончил в Танжере, но дальше учеба не пошла.
— Таких, как ты, много. Я лично предпочитаю жить здесь, хотя мне довелось жить и в Лондоне, и в Стокгольме, просидел там даже шесть месяцев в тюрьме. Вы с Томом давно знакомы?
— Нет. Мы случайно встретились в Танжере.
— Том смелый парень. Мы с ним встречаемся по два-три раза в году. Если ты с ним сойдешься поближе, сам увидишь, что он за человек.
— Значит, он уже приезжал сюда, чтобы взять интервью у жителей?
— Интервью? Какие интервью? Ах, тогда все понятно…
Горец умолк и вытащил из кармана пачку сигарет. Мы шли по разбитой проселочной дороге, усыпанной белой галькой.
Птицы щебетали вокруг нас: дорогу обступали невысокие деревца и колючий кустарник; нещадно палило солнце. Юноша взял у меня из рук чемодан, а Том сказал:
— Подожди меня здесь. Они, наверное, будут стесняться тебя.
— А что им меня стесняться? — обиделся я.
— Видишь ли, когда люди говорят на волнующие их темы, например, о войне, они смущаются посторонних. А этот юноша среди них свой.
— Как хочешь.
Он бросил мне пачку сигарет. Я перешагнул через высохшее русло ручейка, вокруг прыгали кузнечики… Я прошел еще немного вперед и улегся под смоковницей. Я лежал и смотрел, как они поднимаются все выше в гору, покуда совсем не скрылись из виду. На небе не было ни облачка. Время от времени пролетала какая-нибудь птица, и ничего не было слышно, кроме птичьих голосов. Я лежал в тени под смоковницей и наслаждался легкими дуновениями ветерка, потом уснул. Не знаю, сколько я проспал, меня разбудили голоса.
— Ну как спалось? — спросил Том. — Наверное, проголодался?
Молодой горец сказал смеясь:
— А я уж думал, что ты всю смоковницу ободрал.
— Далась мне твоя смоковница!
Горец немного проводил нас, распрощался и зашагал обратно. Когда мы вышли на шоссе, я присел на обочине, а Том остался стоять, потом тоже уселся на землю. Молодой горец заверил нас, что автобус на Арсилу вот-вот подойдет. Действительно, минут через пятнадцать подъехал автобус; из него вышли несколько босоногих горцев и горянок. Головы детей, словно перезрелые плоды, болтались за спинами матерей.
Уже в автобусе я спросил Тома:
— Ну как, взял интервью?
— Взял. Все в порядке.
— Небось эти старики похвалялись, как били «рохос» и как старались убить побольше?
— Еще бы!
— И еще как убивали детей и разрубали их тела на части?
— Вот именно. Все это я записал.
Я поставил чемодан между коленей. Я знал, что в чемодане — магнитофон, и попытался представить себе, какие подлинные и вымышленные истории таит в себе этот магнитофон. Старые вояки любят приврать и не прочь приписать себе чужие подвиги. Мы ехали примерно десять минут, неожиданно автобус остановился, немного не доезжая до Арсилы. Никто не вышел. Передние и задние двери открылись, и в салон вошли королевские жандармы. Я почувствовал, как вздрогнул Том. Жандармы открыли наш чемодан. Никакого магнитофона там не было. Он был до отказу набит индийской коноплей. Надевая мне наручники, жандарм сказал: