Моим дочерям
У входа в «Сакамангу» околачивался проворный портье, он и вызвал такси. Поглядел недоверчиво: «А разве у вас нет личного шофера?» Мы развели руками. Сегодня вечером шофера нет, мы его отпустили. Проворный портье щелкнул пальцами: сейчас все устроит. Исчез, появился через несколько минут и, поманив нас, ткнул пальцем в темноту одного из узких переулков, расходившихся лучами от кругового перекрестка. «Идите вон туда, видите? Такси ждет вас там. Идите, идите…» Вспомнилась сцена из фильма «Славные парни»: персонаж Де Ниро пытается заставить жену подельника зайти за угол, где ее поджидают головорезы. «Туда, туда… Да не бойся, чего ты боишься?» Выбора нет: так или иначе надо попасть обратно в гостиницу, а на улице — ни души, и бежать нам некуда. Вернуться в ресторан, из которого мы вышли? Искать там убежища, просить их о помощи? Но ведь они и подсунули нам этого портье. Я попытался изобразить уверенную походку — получилось на тройку с минусом. На ватных ногах шагнул в переулок. Алиса с Марвином поплелись за мной. На другом конце переулка действительно стояло такси. Кроме водителя в нем сидел еще некто в кепке поверх косынки (мода американских рэперов). Завидев нас, человек в кепке выскочил из машины, открыл нам двери и, обращаясь к таксисту, затараторил по-малагасийски. «…Азунау?»[232] Таксист кивнул, и рэпер захлопнул дверь. «Bon voyage, messieurs-dames!»[233] Я откинулся на заднем сиденьи. После нескольких рюмок местного рома, выпитых за ужином, настроение было приподнятым. Разумный страх, на минуту охвативший меня в переулке, с готовностью уступил место пьяному благодушию. Я принялся разглагольствовать о жизни экспатов в Африке: дескать, что в Гане, что здесь европейцы оградили себя от всех и вся, десятилетиями живут в своих охраняемых резиденциях, не считают нужным учить местный язык… Сам я давно уже позабыл язык чви, которым в свое время кое-как владел, а малагасийский так толком и не выучил, несмотря на подготовительные курсы. Но это не мешало мне ощущать себя африканским путешественником со стажем. Алиса, тоже в подпитии, одобрительно урчала, делая вид, что внемлет моим речам. Марвин клевал носом. Время от времени трезвая мысль еще мелькала где-то на заднем плане: долго едем, дольше обычного. Правильной ли дорогой он нас повез? Не поймешь, по ночам здесь хоть глаз выколи. Мегаполис в полтора миллиона жителей, и ни одной улицы с приличным освещением. Хорошо еще, что костры жгут, от них хоть какой-то свет. Какой-никакой. Зловещий. Зловещий отблеск костра. Подозрительно долго едем. Или это ром «Нуси-бе» так влияет на восприятие времени и пространства? Пространство-время, искривленное алкоголем. При въезде в тоннель (что-то не припомню в нашем районе никаких тоннелей) в моторе заскрежетало, автомобиль взбрыкнул и резко остановился. В темноте было полувидно, полуслышно, как какая-то жизнь раздраженно всколыхнулась в ответ на наше вторжение. Жители тоннеля. Достав из бардачка фонарик и гаечный ключ, водитель вылез из машины, поднял крышку капота. «Что случилось?» «Погодите», — буркнул он. В конце концов его развалюха завелась, но, не проехав и ста метров, снова заглохла. На сей раз водитель не стал ломать комедию с починкой. Даже не потрудился выйти из машины. Он явно чего-то ждал. Чего или кого? Долго гадать не пришлось: через минуту темноту тоннеля прорезали два луча, послышались размноженные пещерной акустикой голоса. Полицейский патруль. Посветив мне в лицо фонариком (первым делом жертву необходимо ослепить), человек в форме потребовал паспорта. У Алисы паспорта при себе не оказалось.
— Говорите по-французски?
— Нет, — соврал я.
— Ну а я не говорю по-английски, — продолжил он по-французски, мигом раскусив меня и давая понять, что такая игра не пройдет. — Вам, должно быть, известно, что перемещаться по городу без паспорта запрещено.
— Что он говорит? — вскинулся спросонок не говорящий по-французски Марвин.
Говорит, что мы влипли. Сейчас нашу попутчицу загребут в ментовку, ночь ей придется провести за решеткой. Нельзя ли как-нибудь все уладить на месте? Полезные малагасийские фразы: «Я ничего не нарушал» («Ци нандика ни лалан ау»), «Можно я просто заплачу штраф?» («Мети мандуа сазин, азафадь?»). Ну нет, лучше говорить по-французски, не давать ему еще одного козыря. «Est-ce qu’on peut simplement payer ici?»[234] Полицейский изобразил негодование: уж не хочу ли я дать ему взятку? Да нет, это не я, а он от нас что-то хочет, так пусть скажет, что именно. В ответ на это полицейский равнодушно пожал плечами. Он уже все сказал: сейчас заберут в участок, а утром… Я не дал ему закончить. Я уверен, есть и другие способы разрешить ситуацию. Хорошо, согласился он наконец, сколько мы готовы дать? А сколько нужно? Ну, это мы должны предложить… У него был гнусавый голос и какая-то очень знакомая интонация. Так говорили бандиты в позднесоветских фильмах. Блатная интонация, сочетающая угрозу, издевку и жалостность («Ну, граждани-ин нача-альник…»). Так сколько все-таки нужно? Он назвал сумму: шестьдесят тысяч ариари. Я замотал головой: не больше сорока. «Ну пожалуйста, мсье, — протянул он уже без угрозы, — тридцать мне, и тридцать моему напарнику, пожалуйста…» Теперь это был не представитель власти и не жиган из банды «Черная кошка», а обычный попрошайка. С брезгливым видом, прикрывая этой брезгливостью все еще не отступивший страх, я протянул ему шестьдесят тысяч ариари. Около двадцати долларов. «Спасибо, мсье, приятного пребывания в Тане!» [235] Теперь мотор такси должен работать исправно. Скоро будем в гостинице. До утра еще далеко, но в районе Амбанидия, где мы остановились, уже вовсю надрывает глотку петух.
Этот петушиный крик — в два часа ночи, а затем в семь утра — служил чем-то вроде закладки: вот то место, на котором ты остановился вчера и с которого можно начать сегодня. На противоположном конце Африки, где я жил восемь лет назад, помнится, тоже был петух, голосивший по ночам. Но того рыжего петуха, обитателя рыбацкого поселка Эльмина, я видел воочию изо дня в день. Здешний же мой побудчик — петух-невидимка. Может, и не один, а два петуха или все пять. Целая петушиная бригада, работающая в две смены. И все это кукареканье вкупе с полночным воем бездомных псов и пьяным блеянием из соседнего караоке-бара — часть большого непроницаемого города, где, по словам нашего водителя Тома, белым людям не рекомендуется гулять даже средь бела дня и даже в сопровождении местных. О ночных странствиях и говорить нечего. Сиди себе в отеле, вазаха[236], или, если есть у тебя в кармане лишние ариари, найми водителя, чтобы отвез тебя в район Антанинаренина, где шикуют французские экспаты, в какой-нибудь из фешенебельных ресторанов («Сакаманга», «Варанга», «Радама»), где за двадцать баксов можно заказать роскошный ужин с вином и десертом. Эскарго, буйабес, шатобриан под соусом перигурдин. Ужин за двадцать долларов может позволить себе только иностранец. Для среднего малагасийца это месячный доход. Мадагаскар входит в десятку самых бедных стран мира. При этом здесь есть рестораны французской haute cuisine, не уступающие парижским. В Мали, Кот-д’Ивуаре и Буркина-Фасо, тоже бывших французских колониях, таких изысков нет и в помине, хотя страны те, уж на что бедные, намного богаче Мадагаскара. Но Мадагаскар — не Африка, здесь все иначе. Здесь есть и фуа-гра, какого не сыщешь во Франции, и голод, какого не увидишь даже в Мали.
Когда я уезжал работать в Гану, знакомые провожали меня как на войну; мой пункт назначения представлялся им кромешным адом, а моя миссия — небывалым геройством. Теперь же, вывесив в Фейсбуке несколько фотографий с Мадагаскара, я узнал из комментариев, что половина моих друзей с детства мечтает побывать на этом фантастическом острове. Если Африка в общем представлении — ад кровавых диктаторов и смертельных болезней, то Мадагаскар — парадиз девственных лесов и поющих лемуров. Похоже, за эту легенду держатся и сами малагасийцы. Правительство хватается за нее, как за спасательный круг, и, культивируя чувство национальной гордости, некоторое время назад приняло один странный закон. Нам рассказали о нем в Мозамбике (может, сами мозамбикцы и выдумали?). Закон касается авиарейсов из Африки; на рейсы, прибывающие с других континентов, он не распространяется. Прежде чем африканский самолет совершит посадку в Антананариву, бортпроводница обязана опрыскать салон освежителем воздуха (эту процедуру я видел собственными глазами). Африканцы грязны, от них плохо пахнет — вот, стало быть, официальная позиция правительства Мадагаскара? Мировую общественность просят помнить, что малагасийцы — не африканцы.
Предки народа мерина, населяющего центральную часть острова, прибыли сюда две тысячи лет назад с северо-востока, предположительно из Индонезии (в традиционных верованиях мерина северо-восточное направление считается священным; северо-восточный угол дома принято окуривать благовониями). Столичные жители имеют австронезийскую внешность, на африканцев они не похожи. Но кроме мерина на Мадагаскаре проживают еще семнадцать племен. Одни похожи на индийцев, другие — на индонезийцев, а те, что обитают ближе к побережьям, имеют черты банту[237]. Их предки приплыли не из Индонезии, а, по-видимому, из Мозамбика. Но и они не считают себя африканцами. В отличие от какой-нибудь дельты Нигера, где сорок этнических групп говорят на совершенно разных, неродственных языках, но выглядят одинаково, здесь племена, принадлежащие к трем расовым типам, говорят на одном языке и называются одним этнонимом — малагасийцы, или «гаси». Ибо Мадагаскар — не Африка, а восьмой континент. Отщепенец, блудный сын праматери Гондваны. Девяносто процентов здешней флоры и фауны уникальны, их нет больше нигде на Земле. Рай лесов и лемуров, так точно. Вот только лямблиоза, шистосомоза и туберкулеза здесь не меньше, чем в Западной Африке. Да и по части зловония Антананариву не уступает Киншасе и Лагосу. Но не надо торопиться с выводами, верить на слово мозамбикскому футбольному тренеру, случайному попутчику из Мапуту, с его рассказами об антиафриканизме малагасийцев.