По утрам один из них, Том, или Жозеф, заезжал за нами, и мы проделывали привычный путь от гостиницы до больницы — вверх по круто идущей в гору улице Раинаиндзануву, мимо полуразвалившихся сараев с рекламными эмблемами Telma, Airtel и Vaovao[243], мимо мясных лавок, чьи незастекленные окна украшали сосисочные гирлянды, затем по мощенной булыжником улице Марка Рабибисуа, мимо ювелирных рядов и Африканского банка, к той части города, где люди носят шарфы на французский манер и улочки побогаче выглядят точь-в-точь как в каком-нибудь Авиньоне; мимо бесчисленных boulangerie-pâtisserie[244], мимо красношляпых павильончиков старого рынка, построенного чуть ли не в XVIII веке; через квартал Аналакели, где ступеньки, напоминающие гхаты по берегам Ганга, спускаются к быстрой реке проспекта Андрианампуанимерина; в плотном потоке «пежо», «рено» и «ситроенов» из эпохи Луи де Фюнеса, чудом доживших до наших дней и готовых отдать концы в любую минуту; через десяток неведомых «лалана»[245], мимо гниющих палаток, заляпанных грязью и птичьим пометом, мимо засиженных мухами тележек с фруктами и густого дыма жаровен; мимо сердцевидного озера Ануси, где в ноябре цветут джакаранды[246] и гнездятся египетские цапли, а сейчас продают какие-то горшки, паралон, светильники из консервных банок и обувь из автомобильных шин; где возвышается обелиск «Анжели майнти» («Черный ангел») в память о малагасийских солдатах, погибших в Первую мировую войну; через центр города, через эту нескончаемую барахолку — к заржавевшим воротам главного госпиталя страны. Если же на утро был запланирован очередной reunion[247] (как здесь любят это слово!) в поликлинике Илафи, то мы ехали через министерский квартал, мимо университета и мавзолея премьер-министра Раинихару, из Антанинаренина в Исутри и дальше — на окраину города, где открывались просторы заливных полей, а за ними — панорамные красоты центрального нагорья. Я глазел по сторонам, щелкал клювом фотоаппарата. Проза Берроуза была уже где-то далеко, а здесь, в медленно просыпающейся Тане, были стихи Рабеаривелу. В книжной лавке «О-зома» я приобрел его «Переводы ночи», и теперь, когда заоконный петух не давал мне спать по ночам, я переводил эти стихи на русский[248]:
Фиолетовая звезда,
Растущая в недрах неба,
Наливаясь кровью, цветком
Распускаясь в прерии ночи,
Превращаясь в луч или в нить
От бумажного змея — скоро
Нитку высвободят из рук
Уснувшего малыша
Приближаясь, но отдаляясь,
Опадая семью цветами,
В белизну обращаясь, в пыль,
Сокращая себя до мерцанья
В голубых зеркалах рассвета,
Где вот-вот оголит бедро
Перезрелая девка Утро
Ничего спонтанного в этой затее не было. Наоборот, я вынашивал свой «мадагаскарский проект» последние несколько лет — с тех пор, как получил работу в госпитале при Рокриверском университете. Американские вузы часто обзаводятся иностранными партнерами; кажется, это считается престижным. Так, например, Корнеллский университет, где я учился на медицинском, в свое время подписал соглашение о сотрудничестве с правительством Катара и открыл там филиал. Катарские студенты-медики хлынули к нам на обучение, а профессура и студенты Корнелла в свою очередь ринулись в Катар — гулять на деньги нефтяных магнатов. Рокриверскому же университету вместо богача из ОПЕК достался в партнеры нищий Мадагаскар. Скорее подопечный, чем партнер. Оно и к лучшему: про Катар все более или менее известно (семизвездочный люкс в пустыне, гонки на джипах по песчаным дюнам), а вот Мадагаскар — это нечто таинственное и труднодоступное даже по африканским меркам. Неторная тропа. Или, скажем, почти неторная. Кто-то все-таки уже проложил дорогу, побывал в тех дальних далях, о чем свидетельствовали красочные фотографии, развешанные по всему кампусу. В Рокривере Мадагаскар упоминался везде — от университетского веб‐сайта до студенческого бюллетеня. Можно было подумать, что этот остров перешел в наше владение, сделался нашим университетским достоянием, и теперь Рокривер и Мадагаскар должны писаться не через тире, как подобает побратимам, а через дефис, как два имени, сросшиеся друг с другом.
В роли первопроходца выступила профессор Линни Уайт — натуралист-приматолог с мировым именем, обладательница бесчисленного количества наград и почетных званий. В 1986 году, во время своей первой экспедиции на Мадагаскар, Уайт открыла новый вид — представителя семейства Лемуровых, названного впоследствии золотистым гапалемуром. В 1991‐м она основала Институт охраны тропической природы, он же центр «Мада-Биом», в заповеднике Ранумафана. За минувшие четверть века этот институт стал символом веры для экологов всей планеты, а сама Уайт считается чуть ли не лучшим в мире специалистом по исчезающей фауне Мадагаскара. О ней снимали фильмы, писали книги и статьи в National Geographic; Энтони Бурден посвятил ей один из выпусков своей телепередачи. Благодаря ей наш университет навсегда связан с далеким островом. И когда старичок, занимавший прежде какую-то должность в мадагаскарском правительстве, один из пациентов-ВИПов в госпитале Равуаханги Андрианавалуна, услышал, что я — из Америки, его немедленной реакцией было: «Америка! Рокривер! Линни Уайт!»
Разумеется, подвижничество Линни Уайт не сводилось к одним только лемурам. Мадагаскар присутствовал в жизни нашего университета в виде программ студенческого обмена, курсов малагасийского языка и даже фестиваля малагасийской музыки. Фольклорный ансамбль «Бакуманга» выступал в Рокривере с музыкально-поэтическим спектаклем в жанре хирагаси (согласно регламенту, установленному три века назад при дворе Андрианампуанимерина, это действо должно продолжаться целый день, но нам представили облегченный вариант). Музыканты из знаменитой группы «Тарика» демонстрировали чудеса игры на щипковых (гитара «кабуси», бамбуковая цитра «валиха», гусли «марувани», лютня «джеджи вуатува»). Пузатый человек со смешным псевдонимом Малагаси Слим лабал самозабвенный фанк и блюз пополам с традиционной полиритмией «салеги». Нам показывали танец фампитаха, малагасийский поэтический слэм (состязание в стихотворной форме «айнтени»), постановку исторической пьесы Жан-Люка Рахаримананы «47». В университетском кинотеатре шли фильмы Раймона Радзаунаривелу. Такая концентрация малагасийской культуры не могла не произвести сильного впечатления.
Единственной сферой, которой не коснулась всеохватная деятельность Линни Уайт, была медицина. Разговор о медицинской благотворительности на Мадагаскаре впервые зашел пять или шесть лет назад — с назначением Майкла Толла на пост заведующего кафедрой международных отношений при Рокриверском университете. До того как перейти в Рокривер, Толл работал на фонд Билла и Мелинды Гейтс, преподавал в Стэнфорде, жил в Индии. Врач по образованию, он ни дня не занимался клинической практикой. Его основной специальностью всегда было выколачивание денег из государственных и частных спонсоров; по слухам, в этом деле ему не было равных. Заступив на новый пост, он без труда убедил администрацию нашего университета переассигновать ресурсы, предназначавшиеся для лемуроведения, на проекты в области международного здравоохранения. Иными словами, выбил почву из-под ног Линни Уайт. Вскоре Толла сделали главным по Мадагаскару, а семидесятилетнюю Линни перевели в статус заслуженного профессора. По правде сказать, я был рад такой перемене: в лемурах я ничего не смыслю, а вот утопические проекты в духе «Врачей без границ» — это по моей части. Я договорился о встрече с Майклом Толлом. Он уделил мне пятнадцать минут. Больше, чем я ожидал.
В прошлой жизни, будучи студентом литинститута в Баффало, я дружил с одной аспиранткой из Зимбабве, специалисткой по творчеству Бесси Хед[249] и Дорис Лессинг. Отец этой девушки умер от СПИДа, когда она была еще школьницей. Рассказывая о своем детстве, о болезни отца и реалиях жизни при Мугабе, она всегда прибавляла: «Зато в Африке не болеют раком». Впоследствии я слышал эту присказку и от других знакомых африканцев. В какой-то момент я начал подозревать, что это не просто расхожий миф, а программная формулировка, некая официальная версия, укоренившаяся в коллективном бессознательном. Мол, не болеют, и все тут. То ли не доживают до онкологии, то ли выработали устойчивость, генетическое противоядие; то ли что-то в их окружающей среде, неведомое вещество или, может быть, какой-нибудь африканский микроб или вирус оберегает их от злокачественных опухолей. Как ни странно, в эту байку верили и продолжают верить далеко за пределами Африки. До недавнего времени усилия гуманитарных организаций, оказывающих медицинскую помощь африканским странам, были всецело сосредоточены на инфекционных заболеваниях. Туберкулез, малярия, тиф, желтая лихорадка, проказа, которую я впервые увидел в Гане, и прочие напасти, от СПИДа в ЮАР до эболы в Гвинее и сонной болезни в Конго, — все это привычные составляющие нашего интегрального знания об Африке. Между тем каждый год около пятисот тысяч африканцев умирают не от инфекций, а именно от рака. Если верить прогнозам Всемирной организации здравоохранения, к 2030 году эта цифра должна вырасти до миллиона в год. При этом самые распространенные виды раковых заболеваний в Африке являются те, которые проще всего выявить на ранней стадии: рак молочной железы, шейки матки, простаты. В США пятилетняя выживаемость больных раком молочной железы — порядка девяноста процентов, а в большинстве африканских стран — от десяти до пятнадцати. Онколог, практикующий в Африке, изо дня в день сталкивается с тем, что в Америке и Европе давно перешло в разряд раритетов, показательных случаев для студентов-медиков. Экзофитные опухоли размером с человеческую голову, сквозные раны, гниющая плоть, пораженная болезнью, которую при правильном и своевременном лечении можно было бы искоренить.