ометры пустынного пляжа. Ни души. Но вот, как в каком-нибудь сказании из эпоса «Андриамбаука», появляются три прекрасные островитянки — хозяйки этой пустоши. Вид у них крайне удивленный, но на наши сбивчивые расспросы отвечают утвердительно: отель «Нирвана» открыт для посетителей. Он открыт уже много лет — может, двадцать, а может, все пятьдесят (по логике сказки, наши хозяйки должны быть теми же двадцатипятилетними девушками, какими были полвека назад). И вот наконец мы приехали, их первые посетители. «Тунга суа эту Нирвана!»[286] На заднем плане призрачно мелькают и другие обитатели жутковатой идиллии: мальчик-пастух, погоняющий двух черных зебу (на пляже они, что ли, пасутся? то-то и оно, что на пляже); беззубая старуха с младенцем на спине. Появляются и исчезают. После некоторого замешательства девушки находят ключи от наших «номеров» (тех самых полусгнивших халуп), отпирают двери (проще было бы снять их с петель). Внутри темно, сыро, над трухлявой лавкой, выполняющей функцию кровати, висит многолетняя паутина. При ближайшем рассмотрении она оказывается противомоскитной сеткой (здесь много малярии). Электричества и водопровода, к сожалению, нет, зато каждому из нас предоставлена в распоряжение отдельная хижина. Устраивают ли нас такие условия? В целом устраивают. Только вот с едой как быть? «А что вы едите? — спрашивает старшая из девушек. — Курицу? Овощи?» Интересно, где они все это раздобудут? Я говорю: у меня есть грибы, я собрал их в джунглях и уверен, что они пригодны в пищу. Если хотите, я могу их приготовить. Будем ужинать вместе. Девушки смеются: почему бы и нет? Грибы так грибы. Они в свою очередь могут зарезать курицу и нарвать съедобных листьев, которые можно потушить на гарнир. Будет пир на весь мир. Пока они сбегают в деревню и поймают там курицу, у нас есть возможность искупаться. Я сбрасываю одежду и лезу в воду в чем мать родила. Вода теплая, акул не видать (как в том анекдоте, который мне когда-то рассказали в Гане: «А вы уверены, что здесь нет акул?» — «Конечно, уверен. В местах с таким количеством крокодилов акулы не водятся»). Теперь могу похвастаться, что купался в четырех океанах. Еще одна зарубка на мемориальной стене иллюзий.
Когда я прихожу на кухню, там уже вовсю идет готовка. Съедобные листья тушатся в казане, а мои маслята аккуратно выложены на разделочной доске. Пока я их чищу, одна из девушек приносит только что зарезанную курицу, принимается ощипывать. Другая девушка достает бутылку с ромовой настойкой, предлагает всем выпить аперитива. После нескольких рюмок у Тома, заглянувшего на кухню, чтобы тоже поучаствовать в процессе и поболтать с миловидными хозяйками, развязывается язык. Он рассказывает мне о дочке: она у него учится на медсестру; о том, как Линни Уайт всегда привозила ему из Америки дефицитные запчасти для джипа («качественные, не китайщину!»). Интересуется, не могли бы мы в следующий раз привезти ему манометр. Сетует: «Вот вы там в госпитале им помогаете, обучаете, собираетесь дать бесплатное оборудование. И они вам небось обещают, что теперь будут всех бесплатно лечить. А как только уедете, они начнут, как всегда, драть с нас деньги. Уж они сумеют извлечь из вашей благотворительности максимальную выгоду. Это очень по-малагасийски…» Жалобы Тома прерывает призыв «Исакафу исик!»[287]. Все садятся за стол, одна из девушек подталкивает ко мне своего четырехлетнего сына: «Садись рядом с дядей, не бойся». Кроме курицы, зелени и маслят на тарелках лежат обязательные горки риса и нарезанные цветочками помидоры. В центре стола горят две свечи, между ними поблескивает бутылка рома «Нуси-бе». Не хуже, чем в каком-нибудь «Сакаманга».
Снова вспоминается Гана: как мы готовили ужин вместе с хозяйкой Люси Обенг. Там я тоже все порывался состряпать русскую еду, но из‐за отсутствия необходимых ингредиентов мне пришлось ограничиться котлетами (то ли дело на Мадагаскаре, где есть и оладьи со сгущенкой, и квашеная капуста, не говоря уже о маслятах). И та плохо освещенная кухня в Эльмине, как и эта в Амбиле, была счастьем, уютом, драгоценным здесь и сейчас, где нет ни смерти, ни страха смерти. Ограниченность и защищенность настоящего времени от всего, о чем следует молчать, как в языке индейцев пирахан. Живая точка бытия.
Ночью в хижине все скрипит и стучит от ветра, за хлипкими стенами шумит океан. Я ворочаюсь под паутиной, не могу уснуть. Достаю из рюкзака тетрадь и фонарик, чтобы повозиться с переводами. Еженочный ритуал, без которого я теперь не засыпаю. Но сегодня вместо Рабеаривелу в голове крутятся собственные стихи, написанные, когда Соня только родилась:
И включается монитор,
и скучающий лаборант
обживает, как минотавр,
виртуальный свой лабиринт.
Или, как человек-паук,
новый дом из себя плетет.
Завтра дому его каюк.
Завтра, верится, не придет.
«Come away, o human child», —
заунывно поет CD.
А пришедшие в чат молчат;
мы, как рыбы в воде, в сети.
И пока на плаву держусь,
проникает еще, сочась
в отчужденье ночных дежурств,
свет из комнаты, где сейчас
ты просматриваешь Фейсбук,
цедишь чай из целебных трав,
пеленаешь детский испуг
в материнский надежный страх.
Октябрь, 2017 — март, 2018
Кениата
1. Сафари
В Найроби прилетели поздно вечером. Из гостиницы за нами прислали микроавтобус. Водитель Мозес, упитанный, плутовато-радушный, сразу принялся выуживать и предлагать. Кто мы такие, откуда приехали? Не желаем ли прогуляться на сафари? Мы — делегация волонтеров от медицинской организации «RAD-AID»: врачи-онкологи и техники-дозиметристы. Дозиметристов зовут Тереза и Ганс; она — из Бостона, он — из Канады. А врачи — это мы с дружком и всегдашним попутчиком Прашантом. Глава организации, наш приятель Шилпен, уже несколько лет сотрудничает с Национальным госпиталем Кениаты[288], помогая им внедрять современные методы лечения раковых заболеваний. Собственно, это ровно то, чем я пытался заниматься на Мадагаскаре. Но из моих усилий в итоге ничего не вышло, а у Шилпена, похоже, все получается. Некоторое время назад он подключил меня к своему проекту. Я, в свою очередь, привел Прашанта. С этого все и началось.
Хотя, если рассказывать по порядку, правильней было бы начать со стихов:
садись дружок не егози там
печален будет мой рассказ
о том как в кению с визитом
не съездил стесин как-то раз
не выточил себе пирогу
не смазал туком тетиву
и даже не сушил в дорогу
кассавы вкусную ботву
не взял с собой невесту аллу
свой пробковый не чистил шлем
и мало стало быть помалу
не съездил в кению совсем
сидишь тут медленно икая
и тупо щуришься а жаль
я расскажу тебе какая
отсюда следует мораль
там экзотические звери
жуя свой грустный ананас
на этом пагубном примере
составят мнение о нас
объяты гневного протеста
совместным пламенем одним
что мы совсем в другое место
с невестой ездим а не к ним
и то что он на этой алле
в конце концов женился сам
есть компенсация едва ли
кенийским пандам и лосям
нам ближе грелка или клизма
чем в джунглях рысь или сурок
увы вот колониализма
неутешительный урок
Эти стихи сочинил Алексей Цветков; они были частью капустника, который друзья-поэты подарили нам с Аллой на свадьбу. Ситуация, породившая цветковскую оду, и впрямь довольно комична. Дело в том, что я несколько раз собирался в Кению — сперва в рамках литературной программы Михаила Йосселя[289], затем просто туристом. Я даже планировал провести там медовый месяц (о чем и пишет Цветков). Но всякий раз какой-нибудь форс-мажор заставлял меня изменить свои планы в последний момент. И вот я наконец попал в Найроби в качестве врача-волонтера. Основная часть моих африканских путешествий так или иначе связана с медициной. Но на сей раз я вознамерился кропать не повесть на основе врачебного опыта, а просто дневник. Никакого олитературивания. Что вижу, то пою.
Итак, начиная со следующего понедельника мы будем преподавать коллегам из Кениаты азы IMRT («лучевая терапия с модулированной интенсивностью»). А до понедельника (сегодня среда) мы планируем — Мозес не ошибся! — глазеть на животных в Масаи-Мара. За все время, проведенное в Африке, я ни разу не побывал на сафари; пора уже поставить эту галочку. Тем более что мы в Кении, а посетить Кению без сафари — все равно что поехать в Грузию и не пить там вина. Словом, я решил навестить кенийских панд и лосей, нанести визит местной рыси и сурку.
Первые впечатления по выходе из самолета: а) идеальная погода, б) все работает (паспортный контроль, таможня, выдача багажа — без сучка без задоринки, как будто и не в Африке вовсе), но в) пахнет Африкой. Особенный африканский запах — тропической влаги, латеритной почвы, малярийной лихорадки — испугал меня, когда я впервые ступил на этот континент почти десять лет назад, а теперь радует: щемящее узнавание. Крикнуть: «Ндугу на дада, нимеруди!»[290] И услышать в ответ: «Мзунгу, дже, умеенда уазиму?»[291] Нечего, иными словами, корчить из себя африканца. Тем более что, кроме этого родного запаха, здесь все совсем иначе, чем в знакомой мне Западной Африке. Пересекая континент с запада на восток, видишь, как меняются ландшафты (там — пустыни и джунгли, здесь — зеленые холмы, саванна), фенотипы (среди кенийцев, даже тех, кто причисляет себя к банту, не говоря уже о нилотах, куда больше худых и длинноногих, с точеными лицами).