По воскресеньям женщины ходят в церковь (мужчины — никогда). На церковную службу принято надевать все чистое, поэтому по субботам обычно устраивают большие стирки. Пока мы общаемся с Джонсоном, из церкви, расположенной на холме неподалеку от селения, доносится женский гомон. Он поднимается со дна дневной тишины, точно пузырьки со дна кастрюли при закипании воды — первые робкие возгласы торопливо перерастают в бурлящий хор прихожанок, охваченных религиозным экстазом.
Когда масайский мужчина не пасет коров, не прыгает в высоту, не ждет другого воина, стоя на одной ноге, и не жует угоро на деревенском совете, он, как правило, занят туалетом. Своему облику он придает большое значение. Масайские юноши — здоровые, поджарые, с сильным запахом пота. Интересно, все ли в их красочной внешности регламентировано (скажем, такая-то прическа отражает принадлежность человека к определенной возрастной группе и так далее)? Много ли остается места для личных предпочтений? Кажется, больше, чем можно было бы предположить. Одним нравятся парики и бусы, другим — головные уборы из меха обезьяны. Прихорашиваться нравится всем.
Масайские дети не попрошайничают, но довольно агрессивно суют нам свои поделки. «Не могу, простите, я у вас уже много купил», — говорю я с нервным смешком, и парень, вкрадчиво предлагавший то одно, то другое, передразнивает этот мой смешок. Потом, провожая меня, изображает стариковскую поступь. Должно быть, по меркам масаи я уже старик.
Зелень саванны постепенно переходит в засушливый ландшафт. Искромсанные временем пласты латеритной почвы, кое-где отвесно обрубленные и походящие издалека на стены какого-нибудь южноиндийского храма. Как будто индийское влияние проникло так глубоко, что сказалось даже в этом. Ботаник Бонайя снова щеголяет своим знанием местной флоры. Правда, на сей раз он сыплет не латинскими, а местными названиями: дерево «подо», трава «кигомбе», трава «мудхангари», дерево «мварики», дерево «муири», дерево «мвули», из которого делают мебель… Этот список мне никогда и ни для чего не пригодится. Но я зачем-то упорно записываю названия. Вероятно, затем же, зачем люди, живущие в эпоху цифровой фотографии, делают тысячи снимков, к которым никогда потом не вернутся. Итак, лихорадочное дерево, камфорное дерево, колбасное дерево, плосковерхие заросли зонтичного терновника, слоновья трава…
И все же главный цвет — не зеленый, а красный: красная земля, красные накидки масаи. Охра, розовый мел. Но вот территория масаи кончается, и начинается земля кикуйю. Кикуйю одеваются и выглядят по-другому. Женское платье у них называется «китенге». Коричневая ткань, собранная у шеи в складки. Кисти вязаного кушака из белой шерсти достают до земли. На ногах — сандалии из леопардовой шкуры, на шее — ожерелье из разноцветного бисера, в ушах — серьги из сухих початков кукурузы. Казалось бы, все другое, но, пока мы гостили в масайской деревне, я то и дело вспоминал мемуар Нгуги ва Тхионго «Сны во время войны». Там описывается его детство в деревне кикуйю. Все-таки общего у соседствующих народов не так уж мало, пусть они и принадлежат к разным расовым фенотипам. Особенно это наглядно в музее под открытым небом «Бомы Кении», где представлены селения всех сорока с лишним племен. Все они, и бома масаи, и манаятта кикуйю, выглядят очень похоже. Хижины-мазанки из травы и глины, устремившие свои опорные колья к небесам, островерхие складские постройки, коровьи загоны. У каждого кикуйю — несколько жен, у каждой жены — своя хижина (сравнить с городскими трущобами Матаре, где семья в десять человек ютится в одной конуре). Запомнилось, как толпа коротко остриженных кенийских школьниц брала штурмом эти хижины, а одинокий китайский турист по имени Чи просил их сфотографироваться с ним на память. Школьницы давали согласие, и он восторженно щелкал селфи за селфи.
В набожной Гане на заднем стекле маршрутки «тротро» обязательно будет наклеено что-нибудь вроде «Gye Nyame» или «Nyame Adom» («С Божьей помощью»). Кения же — страна светская. Место, которое в Гане было отведено для веры, здесь свободно для юмора. Некоторые из надписей на задних стеклах матату довольно остроумны: «Business Class», «Air Force One»[302] и так далее. В отличие от Ганы в Кении в качестве маршруток используют не только микроавтобусы, но и автобусы малого класса. Многие из них старательно разукрашены всевозможным стрит-артом. Владельцы не жалеют денег на раскраску, придавая этому не меньшее значение, чем масайский мужчина — своему парику и бусам. Надписи на матату могут быть какими угодно, но одна обязательна: указание таксопарка «SACCO», к которому принадлежит маршрутка.
Несмотря на трайбализм и коррупцию, кенийское правительство принимает довольно много разумных решений. Несколько месяцев назад в стране запретили пластиковые пакеты, последовав примеру Руанды. Больше здесь не будет деревьев, плодоносящих целлофановыми кульками, какие можно увидеть по всей Африке. Если в течение следующего года производители пластиковых бутылок не найдут способа собрать всю порожнюю тару для переработки, пластиковые бутылки тоже запретят. В национальных парках в обязательном порядке имеются места для сожжения конфискованной слоновой кости; за тем, чтобы контрабандный товар сжигали, следят строго. Впечатляют и меры безопасности, принятые в Найроби после терактов 2013 года (тут пригодился израильский опыт). Вообще в Кении, пожалуй, лучшая инфраструктура из всего, что я видел в Африке, — за исключением ЮАР. Но разница в том, что от Кении остается впечатление восходящей траектории. Тогда как от ЮАР, хоть там все куда более развито, ощущение ровно противоположное: кажется, все, что там есть, было накоплено и построено белыми для белых в эпоху апартеида, а теперь только расходуется и разваливается. Возможно, нетипичное благополучие Кении связано еще и с тем, что здесь за шестьдесят лет независимости ни разу не было войны. Война в Африке — одно из эндемических заболеваний. Большинство африканских стран в тот или иной момент своей постколониальной истории переболели войной. Как и другие болезни, она может начаться в любой момент и без предупреждения, хотя опытный наблюдатель почти всегда различит продромальные признаки. Как она будет протекать, насколько окажется тяжелой и затяжной, в известной степени зависит от обстоятельств, но в целом непредсказуемо — даже при своевременном медицинском вмешательстве. Рано или поздно эта болезнь пойдет на спад и начнется долгий, осторожный период выздоровления. При идеальном раскладе переболевшая войной страна может окончательно выздороветь, но даже в этом случае она уже никогда не будет такой, какой была до болезни. Страх рецидива останется в ней навсегда.
Чем ближе подъезжаешь к городу, тем больше вокруг кипарисов и эвкалиптов. От Вестлендс до центра — одни красоты. «А людям здесь, судя по всему, неплохо живется, — произносит Прашант, когда мы проезжаем Лавингтон. — Как в Америке, если не лучше». Бонайя возражает: средний класс здесь довольно малочислен, уровень безработицы очень высок. Я принимаю сторону Прашанта: по сравнению с другими африканскими городами, где мне доводилось бывать, в Найроби благодать. Это наивное замечание выводит Бонайю из себя. «Хотите узнать, что такое Найроби? Давайте я покажу вам Киберу. Можем даже пообедать там. Я знаю одно место, где можно выпить пива „Таскер“ и съесть жареного мяса с угали. Мясо там, кажется, жарят на машинном масле. Но это — настоящий Найроби. Еще там гонят самогон, много сортов». И он принимается перечислять сорта самогона, как недавно перечислял деревья рифтовой долины. Чанга, чибуку, матхенгиту, джоги, карара, бусаа. Для крепости в них добавляют аспирин и хину. Молодежь, правда, предпочитает клей (на местном жаргоне — «кабире»). Его тут нюхает каждый сопляк. Вон они, малолетние чокораа[303]: во рту — клеевые пузыри, в глазах — пустота. Кабире разъедает детские мозги; к подростковому возрасту это будут уже полные отморозки. Но без клея здесь никак: он, кроме прочего, заглушает голод, родители зачастую «кормят» им своих детей просто потому, что больше кормить нечем. Дома в Кибере строят из обрезков железа, кусков парусины и пластиковых мешков (тех самых, запрещенных). Всюду тучи насекомых. Выгребные ямы до краев полны нечистотами, от которых по всему району идет невыносимая вонь. Ветер приносит фабричный дым из близлежащей промзоны. Это тоже Найроби. Или нет, это — в первую очередь, а Вестлендс, Лавингтон, Килелешва, их подслеповатое благополучие — «тоже».
Между двумя бесконечными потоками машин на Лангата-роуд бродят уличные торговцы, предлагая застрявшим в пробке автомобилистам свой розничный товар: все, что угодно, от пережаренных пирожков до автомобильных дворников, от истрепанной Библии до уродливых детских игрушек. Эту торговлю видишь по всей Африке, везде одно и то же или почти одно и то же, с небольшими различиями: например, здесь, в отличие от Ганы, тюки и коробки с товаром не принято носить на голове. Есть и такие, что ничего не предлагают, а просто побираются, калеки и горемыки, убогие мира сего. Один из них, весь в язвах и поту, до того безобразен, что даже самые невозмутимые водители поспешно закрывают окна. Вот он тычется в закрытое окно нашей машины, и в тот же миг с другой стороны к машине подходит молодая продавщица бананов. Приветливо улыбнувшись доходяге, эта Эсмеральда протягивает ему целую кисть бананов — и идет дальше. Вспомнилось, как Биньяванга Вайнайна рассказывал: еще полвека назад в Кении человек, если он был голоден, мог прийти на банановую шамбу[304] и, никого не спросясь, есть бананы, пока не наестся досыта. «Так было заведено. Ешь сколько хочешь, никто тебе и слова не скажет. Но не дай тебе бог вынести с плантации хоть один гнилой банан…»
Когда я жил в Гане, пастор Фрэнсис Обенг делился впечатлениями от Кении, где ему однажды довелось побывать: дескать, у них там в Восточной Африке богатая культура, но люди жесткие, совсем не такие, как в Гане. Теперь я и сам побывал в Кении и Танзании, и мое впечатление — диаметрально противоположное. Кенийцы ничуть не менее доброжелательны и отзывчивы, чем ганцы. С ними так же тепло. И они так же мало знают о Западной Африке, как ганцы и нигерийцы — о Восточной. Оно и понятно: в одной Кении живут сорок четыре народности с их отдельными языками и традициями; то же самое и в смежных вселенных — в Уганде, Руанде, Танзании, Эфиопии, Судане. То, что образованный кениец вроде Бонайи способен ориентироваться в этом многообразии, уже само по себе достойно восхищения. И что уж тогда говорить о дальних мирах вроде Ганы, Нигерии и Сенегала; на них никакого кругозора не хватит. Сравнивать могут только вазунгу вроде меня — те, кто обладает самым поверхностным знанием. Поверхностный взгляд и свобода передвижения — вот мои козыри. Почти десять лет назад мне посчастливилось работать врачом в Западной Африке, а теперь — в Восточной.