Все происходит в ускоренном темпе, включая сближение с новыми коллегами: уже на третий день интонация становится дружески-непринужденной. В течение двух недель мы все время проводим вместе. Каждый вечер вместе ужинаем и пьем пиво в их любимом Java House (местный вариант «Старбакса»). Неизменный распорядок дня — вот что буду потом вспоминать: здесь у меня была своя рутина. Свой закуток рядом с бункером для ускорителя (первого в Кении!). За стеной Тереза с Гансом тоже ведут занятия. Мы с Прашантом преподаем азы радиационной онкологии, то бишь теорию, а они — практику: как правильно обращаться с ускорителем, делать портальные снимки и так далее. Время от времени нас просят посмотреть пациента. Передо мной одиннадцатилетняя девочка с лимфомой Ходжкина, одна из немногих здесь, у кого благоприятный прогноз. Стесняется, когда я ощупываю лимфоузлы. Смеется, прячет личико в ладони. Не бойся, кила кита китакуа сауа[313]. Оттопырив большие пальцы, она начинает нервно и весело пританцовывать. «Поа!»[314]
Вчера мы были в детском отделении. Дети проводят там по несколько месяцев, а то и по несколько лет (те, кто выживает). Их привозят сюда из самых отдаленных районов Кении, и в большинстве случаев — навсегда: даже если ребенка вылечат, никто уже не приедет его забрать, то ли из‐за каких-то там деревенских суеверий, то ли просто потому, что у семьи не хватит денег на повторную поездку в Найроби. Так или иначе, это отделение — их новый дом. Тут и процедурная, где капают химию, и общая палата, она же детский приют, несколько украшений и игрушек. Главврач Фатма Абдалла — откуда-то с побережья, наполовину арабка, наполовину африканка, в хиджабе. Энергичная, приветливая и очевидно добросовестная, печется об этих детях. Говорит, что кенийское правительство дает им совсем мало денег, зато недавно они получили щедрый подарок от правительства Израиля. На стене висит израильский флаг. Кроме процедурной и общей палаты, здесь имеется отдельная комната для уроков и образовательных игр. Два раза в неделю к детям приходят репетиторы: две тетушки из Карен[315], белые экспатки, одна родом из ЮАР, другая из Италии, жены каких-то не то бизнесменов, не то дипломатов, добрые самаритянки, любят детей. Не детей вообще, а именно этих, брошенных и обреченных, с неумолимыми диагнозами — лимфома Беркитта, плоскоклеточная карцинома носоглотки, рабдомиосаркома. Страшные опухоли, расросшиеся до размеров, каких я никогда раньше не видел. Во взрослом отделении — не лучше. Там — молодой парень с глиобластомой, растущей сквозь черепную коробку, мать носит его на спине; или молодая женщина с глоточной опухолью размером с футбольный мяч. Все они скоро умрут, все мучаются, и они, и их семьи, безропотно сидят у ворот в ожидании бесполезного сеанса радиотерапии. В педиатрической онкологии — по-другому, здесь нет семей. Хорошо, что есть Абдалла и тетушки из Карен, но их на все не хватает. После сеанса химии мальчика вырвало посреди палаты, он плачет — никто не подходит, никто не торопится даже вымыть пол. Не хватает сил, времени, ресурсов, доступа к COG[316]… Абдалла рассказывает сказку. «Знаете, почему комары жужжат? Когда-то давным-давно комар прилетел свататься к уху. Ухо отказало ему: мол, вас, комаров, то и дело хлопают, а я не хочу рано овдоветь. С тех пор комар норовит напомнить о себе и жужжит над ухом: видишь, я все еще жив, все еще жив…»
В пол-одиннадцатого — перерыв на «белый чай» (так здесь называют чай с молоком) в обязательном сопровождении пирожков «самбуса». Надо отдохнуть, поговорить о политике, о племенных различиях, об ужасном качестве нигерийского кино; перемыть косточки нигерийцам, китайцам, сомалийцам, южноафриканцам. У богоборца Прашанта все разговоры неизменно сворачивают на религию, у меня — на литературу. Нашим кенийским друзьям больше по душе моя тема. Они с удовольствием обсуждают «Деколонизацию сознания»[317] Нгуги ва Тхионго и приключенческие романы Меджа Мванги. При упоминании Биньяванги Вайнайны лица предсказуемо омрачаются. Воцаряется неловкая тишина. Самое время вернуться к магистральной теме Прашанта, поговорить про опиум для народа.
Мучеузи смотрит на часы: пора приниматься за дело. Мы возвращаемся на рабочее место, но через два часа снова отправляемся в столовку: обеденный перерыв. На обед всегда практически одно и то же. Рис или угали, чапати, жаркое из курицы или козлятины («мясная фаза») плюс какой-нибудь вегетарианский гарнир вроде гитери, матоке или ирио[318]. Это бесконечное курсирование между рабочим столом и столовкой напоминает мне студенчество: как, готовясь к какому-нибудь важному экзамену, целый день только и делаешь, что наведываешься в холодильник, кусочничаешь до тошноты. И правда, от здешних многочасовых занятий ощущение предэкзаменационной зубрежки. В свое время мы с Прашантом точно так же с утра до вечера «прогоняли случаи», вместе готовясь к лицензионным экзаменам. И тогда, как сейчас, мы пытались втиснуть всю радиационную онкологию в двухнедельную «cram session»[319], последний марш-бросок перед выпуском из ординатуры. В конечном счете наши усилия оказались плодотворными, мы оба удачно выдержали экзамен (после чего мне пришлось сесть на строгую диету: регулярные визиты в холодильник не прошли даром). Здесь, в Найроби, в отличие от Мадагаскара, я тоже чувствую, что стараюсь не зря: еще несколько недель таких занятий могли бы кардинально изменить положение дел. Мучеузи со товарищи, видимо, чувствуют так же: то и дело спрашивают, нет ли у нас с Прашантом возможности задержаться здесь на еще на месяц.
«А то, может, тебе вообще перебраться в Найроби? — предлагает Мучеузи. — Ты же любишь Африку. Сам знаешь: как только уедешь, начнешь скучать». Это правда, Африка не отпускает. Она ухитряется приковывать к себе даже тогда, когда не прячет от тебя свои неприглядные стороны; даже там, где находиться непросто. Приезжая в Африку, ты всякий раз обнаруживаешь в себе какой-то дополнительный источник тепла, о существовании которого раньше не подозревал. На суахили это внутреннее тепло называется «убинадаму».
Кения с ее идеальной погодой, развитой инфраструктурой и красотами из National Geographic — это облегченный вариант Африки; в нее влюбиться нетрудно. Люди, никогда прежде не бывавшие на Черном континенте, совершают туристический круг почета (Самбуру, Накуру, Найваша, Масаи-Мара) и с удивлением обнаруживают, что все это совсем не ужасно и не опасно. Неужели это то, чем их пугали в детстве? По пути из одного заповедника в другой им показывают деревню, дающую возможность вздохнуть с облегчением: все-таки здесь нищета. Хижины, пыль, полуголые дети (наверняка голодные). Страшная, страшная нищета. Таким образом, картина мира остается практически неизменной. Разумеется, с настоящей Африкой эти визитеры не соприкасаются. Главное, предупреждают туристические веб-сайты, не задерживаться в Найроби: типичный африканский город, шумный и грязный, делать там нечего, а шансы быть ограбленным велики. В Африке есть немало городов, по отношению к которым это описание более или менее справедливо. В таких местах есть смысл побывать и задержаться, если цель твоего пребывания — не праздный туризм, а какое-нибудь занятие, дающее выход к социуму. Туристу же во многих африканских городах и странах действительно делать нечего. В какой-то мере это относится и к Найроби, хотя образ города, возникающий при чтении вышеприведенного описания, не соответствует реальности. В конце концов, подобные характеристики всегда свидетельствуют лишь об ограниченности туристического опыта.
Мучеузи оказался прав: не успел я уехать, как уже соскучился по этому городу с его солнечной прохладой, пыльными многоэтажками и огромным количеством зелени. С разноцветными матату, из которых всегда доносится музыка — то кенийский хип-хоп, а то песня Пинк Флойд «Wish You Were Here», перекроенная в стиле регги. С пробками и шеренгами идущих на работу людей; с сетью кафе Java House, где принято встречаться после работы. С дымчатой хвоей кипарисов и раскидистыми акациями, чьи цветы издали похожи на кабинки колеса обозрения. С неожиданным стадом коров, неспешно пересекающим Лангата-авеню к вящему неудовольствию автомобилистов. Это коровы масаи. Их пригнали сюда, потому что на масайских землях сейчас засуха. Масаи — единственные, кому разрешается пасти коров в черте города.
Делать в Найроби, разумеется, есть чего — даже взыскательному туристу. В свободное от работы и усиленного питания время мы с Прашантом выполнили полагающуюся культурную программу. Побывали в Жираф-центре, в доме-музее Карен Бликсен[320], в предместье, названном в ее честь, у подножия холмов Нгонг, воспетых в ее великой книге. Съездили в национальный парк, занимающий территорию сто квадратных километров, — единственное в мире «городское сафари». Возможно, именно это имел в виду Боб, когда говорил, что в Найроби можно встретить жирафа и зебру. Так и есть: саванна в лохматых пятнах кустарника, на переднем плане пасутся жирафы, лев охотится на антилопу, а на заднем плане — небоскребы мегаполиса. Со смотровой площадки открывается панорама города. Рядом — беседка. Несколько подростков, кенийских сомалийцев, принесли в беседку айфон с музыкой и устроили дискотеку, нас не стесняются, приглашающе улыбаются: танцуйте с нами. Это Найроби. У входа в приют для осиротевших слонят («David Sheldrick Elephant Orphanage») посетителей встречает обязательный масаи. Прыгает, повизгивает. Такая у него работа. В этнодеревне «Bomas of Kenya» толпе зрителей, состоящей наполовину из иностранцев, наполовину из школьных экскурсий, демонстрируют национальные костюмы и традиционные танцы всех сорока с лишним народов Кении, а под конец выдают невероятное акробатическое шоу с глотанием факелов и прочими антраша, какие можно увидеть разве что в Сirque du soleil.