Обедали в буфет-столовой «Сахумзи», напоминающей мои любимые чоп-бары в Гане. Южноафриканская кухня — любопытный гибрид кулинарных традиций буров, англичан, индийцев, малайцев и коренного населения. Африканеры, как истинные германцы, привнесли колбасные изделия — бурворс, дройворс, билтонг (южноафриканский вариант бастурмы) и так далее. Но и коренные жители Южной Африки тоже знают толк в мясе. Если смешать зулусское барбекю с африканерским, получится «браай», квинтэссенция южноафриканской кухни. Гриль-ассорти. Тут тебе и бифштекс, и шашлыки («сосатис»), и жареные колбаски. Причем далеко не все — из «домашних» видов мяса. Дичи в этой части континента всегда хватало. Можно продегустировать билтонг, бифштекс или карпаччо из мяса буйвола, зебры, антилопы гну, канны, куду, беломордого бубала, бородавочника, страуса, крокодила, питона. В свое время знакомые угощали меня даже бифштексом из львятины, жилистым мясом со сладковатым привкусом. На поверку вся эта экзотика оказывается не слишком интересной: мясо как мясо. Питон очень жесткий, крокодил напоминает курятину, зебра — конину, а всякие антилопы — оленину. Мясо бегемота я не пробовал; говорят, оно жирное и имеет привкус тины. Из всего ассортимента самое вкусное — это, пожалуй, страусятина. Она же и самая востребованная. К мясу подается густая кукурузная каша, южноафриканский вариант поленты-мамалыги. Собственно, эту кашу едят по всей Восточной и Южной Африке. В Кении и Танзании ее называют «угали», в Малави и Замбии — «ншима», в Зимбабве — «садза», в ЮАР — «футху» или «пэп». Иногда кашу варят из закваски (кукурузную или сорговую муку заливают водой и оставляют в теплом месте на несколько дней). Такая каша называется «тинг». В Африке уважают ферментированные продукты, и ЮАР в этом смысле не исключение: кислую кашу «тинг» заправляют простоквашей «амаси» или кукурузным квасом «амахеу». Другой популярный гарнир — «умнкушо», традиционное блюдо народа коса. Его варят из лущеной, вызоленной кукурузы («самп») и лимских бобов. Еще есть «чакалака»: овощное рагу, в которое добавляют помидоры, перец, лук, чеснок, кориандр, гарам-масалу, бобы в томате, стручковую фасоль и кукурузу. Получается очень разноцветное блюдо. Индийцы привнесли в эту кухню карри, самосы, бирьяни. Жаркое, приправленное карри, подают в «миске», сделанной из белого хлеба, — это блюдо называется «банни чоу». Кукурузная каша, приправленная карри, смешанная с тыквой, капустой и ливером, называется «исидуду». К рецептам, претендующим на статус национального блюда, можно отнести и «боботие» — мясную запеканку из бараньего фарша с луком, вымоченными в молоке сухарями, изюмом, курагой, миндалем, персиковым чатни, ворчестерским соусом, яблочным уксусом, карри и куркумом. Все это смешивается и запекается под яично-молочной «шубой». Подается с желтым рисом и острым соусом «бладьянг», похожим на малайский «самбал». Если «боботие» — блюдо с наибольшим количеством ингредиентов, то блюдо с самым непроизносимым названием — «ватербломметьибреди», жаркое из баранины, щавеля и цветков апоногетона двуколосого (Aponogeton distachyos). Но в Соуэто такого блюда не найти, его готовят в Западно-Капской провинции, так как главный ингредиент, этот самый апоногетон, произрастает только там. Зато в Йоханнесбурге мне довелось попробовать южноафриканского угря («кингклип»), паштет из змеиной макрели («снюк»), креветки в остром соусе «пири-пири», жаркое из требухи («могоду»), тушеный дикий шпинат («морого»), пончики с мясной начинкой («веткук»), а главное — «машонжа», блюдо из гусениц с дерева мопане. У гусениц «мопане» довольно сильный и своеобразный вкус — то ли ореховый, то ли грибной. Мне показалось даже, что он отдаленно напоминает китайский чай «лапсанг сушонг». Иногда их обжаривают во фритюре, и тогда совсем вкусно, гусеницы получаются хрустящими и одновременно сочными. За время пребывания в Южной Африке я успел как следует подсесть на это блюдо, заказывал при каждой возможности.
Пока мы обедали на открытой веранде «Сахумзи», на противоположной стороне улицы одна за другой появлялись труппы уличных артистов. Одни исполняли зулусские танцы в набедренных повязках, другие — «танец резиновых сапог», местный вариант чечетки, изобретенный южноафриканскими шахтерами и использовавшийся ими в качестве своеобразной морзянки. Третьи читали квайто[383], четвертые пели а капелла — на удивление слаженно, мастеровито, не хуже тех, кто выступает в нью-йоркских концертных залах.. Вся эта самодеятельность была затеяна ради нас, белых туристов, и я не вполне понимал, что с этим делать. Выступающих в разы больше, чем зрителей. Дать труппе в десять человек двадцать рэндов (чуть больше доллара) — оскорбительно, а с другой стороны, основательно раскошеливаться на непрошеное шоу тоже не хочется. Тем более что труппы всё прибывали и прибывали. «Ничего не давай», — посоветовала Агнес. Я сунул танцору в резиновых сапогах пятьдесят рэндов и стыдливо отвел глаза. Позже, перед Домом-музеем Манделы, мы видели, как малышня на улице репетирует антраша, готовясь примкнуть к танцевально-акробатической труппе, старшие учат младших, и какой-то соседский дядя или просто прохожий, завидев их репетицию, останавливается, хватает валяющееся рядом пластмассовое ведро и начинает аккомпанировать им на «барабане». Я готов тоже остановиться и наблюдать это спонтанное действо. Но Агнес тянет нас дальше: Дом-музей Десмонда Туту, парк Токоза, памятник павшим во время восстания 1976 года.
То, что начиналось 16 июня 1976 года в Соуэто, как мирный протест школьников против обучения на африкаанс, закончилось еще одним массовым террором со стороны властей (не первым: до этого были и расстрел в Шарпевиле, и события, описанные Ричардом Ривом в романе «Чрезвычайное положение»[384]). Теперь здесь мемориал — фотографическая память тех дней, не менее страшная, чем то, что можно увидеть в израильском «Яд ва-Шем». Вот куда надо было бы заглянуть моему давешнему попутчику, брайтон-бичскому апологету апартеида. Хотелось бы показать ему эти снимки: рассеченные на части тела, вырванные языки и пустые глазницы, мертвые застывшие лица, измазанные экскрементами, сожженные заживо люди. Можно ли после такого начать с нуля, чтобы прийти к какому-никакому «мирному сосуществованию»? Или прав умфундизи Стивен Кумало из романа Алана Пэйтона «Плачь, любимая страна», предрекавший: «К тому времени, когда они дойдут до любви, мы дойдем до ненависти»?
Все катится в тартарары, но если нужен просвет, то вот он рядом, в одном из самых бедных уголков Соуэто: «Клиптаунская программа для молодежи». Эту программу создали сами ее участники. В шантитауне, где нет ни электричества, ни водопровода, объединили несколько изъеденных ржавчиной лачуг из рифленого железа, и получился «дворец пионеров». Тут и компьютерная лаборатория, работающая от чудом добытого электрогенератора, и всевозможные кружки (музыки, танца, шахмат, английского языка…), и бесплатная кухня для тех, кто недоедает. Те, кто здесь учился-столовался и выбился в люди, возвращаются наставлять подрастающее поколение. Вот что по-настоящему впечатляет: неутомимая изобретательность, которую проявляют обездоленные жители Клипстауна в обустройстве своего пространства; их желание и способность существовать с достоинством в этих условиях. Никакой безнадеги, наоборот: пускают электричество, организуют отхожие места, собирают комитет по уборке улиц. Заходишь в оцинкованную халупу, где живет повариха из «дворца пионеров», а внутри — полная чаша: сервант с посудой, обеденный стол, холодильник, телевизор, стереосистема, диван, ковер на стене, барная стойка, покрытые плюшем банкетки. Чисто и уютно, и невозможно поверить, что все это влезло в конуру, по сравнению с которой и тюремная камера — хоромы; что здесь можно было устроить семейный очаг. Семья сидит за столом, обсуждает спорт и спортсменов (тех, кому повезло), рядом воркует телевизор. По телевизору здесь, как и везде, ток-шоу, реалити-шоу, рэп-баттл, но особенность в том, что здесь все это — на смеси английского с зулусским (коса? свази? шона? африкаанс?). Участники ток-шоу с небрежностью эмигрантов переходят с одного языка на другой. Человек произносит реплику на одном, ему отвечают на другом. Мне с моим педантизмом это против шерсти, но кто его знает, может, так и надо.
Ровно через два года мы снова окажемся в Йоханнесбурге в середине июля, в разгар несуровой южноафриканской зимы. Агнес снова встретит нас в аэропорту и повезет показывать город: в прошлый раз я был здесь с коллегами, а в этот раз — с Аллой; хочу, чтобы она тоже посмотрела. За окном машины опять покажется викторианская архитектура богатых пригородов, безупречно чистые и абсолютно пустые улицы, усаженные жакарандами, эритринами. Теннисные корты, здание частной школы-пансиона для мальчиков, больше похожее на Виндзорский замок, чем на школу. Это — пригороды Сэндтон, Роузбенкс, Орандж Гроув, бастионы белого меньшинства. Оно, меньшинство, до сих пор составляет около десяти процентов населения ЮАР, но, если верить Агнес, перспективы не радужные: по ее словам, правительство продолжает науськивать черных на белых. Новый президент, Сирил Рамафоса, оказался не лучше своего предшественника. Участились случаи нападений на белых фермеров, введены новые расовые квоты при приеме на работу. Учитывая уровень безработицы в стране, эти квоты означают: белому человеку приличной работы не получить. Интересно, что на китайцев квоты не распространяются, их нанимают наравне с чернокожими. В Гаутенге появляется все больше китайских районов, пригород Брума превратился в Чайнатаун. Говорят, появились даже китайские тюрьмы: вместо того чтобы нанимать на строительные работы местное население, Китай ссылает сюда заключенных, используя их в качестве бесплатной рабочей силы. С ведома и согласия Рамафосы, разумеется. Два года назад Агнес показывала нам центр города, но теперь туда ездить нельзя, слишком опасно. В прошлом году у нее гостили друзья из Голландии, и она рискнула, свозила их в центр. Ничем хорошим это не кончилось: на первом же светофоре на нее наставили дуло пистолета. К счастью, все обошлось: Агнес газанула и, чудом ни в кого не врезавшись, ушла от гоп-стопа. Но урок усвоила, в центр с тех пор ни ногой. Трое ее детей перебрались в Англию, четвертый еще здесь, но она надеется, что и он скоро уедет. Все, кто может, уезжают. Остальные прячутся за электрическими заборами в Сэндтоне и Роузбенксе. Городские достопримечательности — мост Манделы, университет Витватерсранд, небоскребы по левую руку и алмазные копи по правую — можно обозревать лишь издали. Зато в Соуэто все еще сравнительно безопасно, туда еще можно. И мы снова проезжаем мимо знаменитых градирен (теперь там устраивают соревнования по банджи-джампингу), мимо огромной больницы Криса Хани Барагваната (третья по величине больница в мире!). Снова гуляем по улице, где жил Мандела, ужинаем в буфет-столовой «Сахумзи», дегустируем зулусскую кухню: жаркое из требухи, из куриных желудков, из бараньих копытец.