В 1966 году, после получения независимости от Великобритании, наследный принц Серетсе Кхама, внук короля Кхамы III, стал первым президентом Ботсваны. В отличие от других африканских революционеров принц-президент Кхама не стал строить в стране социализм, а главное — не превратился со временем в злодея-диктатора, увесившего себя десятком громких титулов и повергшего страну в пучину банкротства. Наоборот, за четырнадцать лет правления он сумел преобразить Ботсвану в демократическое, процветающее государство. Его сын, Ян Кхама, занял пост президента в 2008 году. В числе прочих реформ Кхама-младший запретил охоту на диких животных, а заодно задействовал армию, которой в мирной Ботсване со времен объявления независимости не находилось достойного применения: теперь все военные заняты борьбой с браконьерством. Вообще, по части государственных программ нынешняя Ботсвана больше всего напоминает скандинавские страны. Бесплатные медицина и образование, гарантированная пенсия, щедрые субсидии фермерам, молодым специалистам и частным предпринимателям. Тем, кто предпочитает получать высшее образование в Америке или Европе, государство оплачивает стоимость обучения и проживания за рубежом — с условием, что, вернувшись на родину и устроившись на работу по специальности, они со временем вернут половину суммы. На какие деньги существуют все эти государственные программы? Откуда такое богатство? Основные статьи доходов в Ботсване — добыча алмазов, скотоводство и туризм. Но это мало что объясняет. В Сьерра-Леоне тоже алмазы, а в Демократической Республике Конго больше полезных ископаемых, чем в любой другой стране мира; однако ситуация в этих странах совсем иная. Другой вариант ответа: низкая численность населения. Меньше народу — больше кислороду. Недаром Ботсвана почти не принимает иммигрантов: чтобы получить здесь вид на жительство, требуется доказать свою пользу для общества. В этом смысле здесь тоже всё как в Дании. И так же, как в скандинавских странах, местные жители отличаются неукоснительной законопослушностью. В противовес соседнему Йоханнесбургу, в Габороне нет преступности. Достопримечательностей тоже нет.
Здесь, как и в Виндхуке, меня не покидало ощущение, что я нахожусь в каком-то американском пригороде. Никаких привычных атрибутов Африки — ни палаток, ни толкучек, ни людей, бредущих между рядами машин с товаром на голове. Все благополучно, благопристойно, неинтересно. Людей на улицах мало. Широкие, асфальтированные проспекты, длинные бетонные здания в несколько этажей. Не урбанистический ад и не сверкающий огнями мегаполис, а просто сонный провинциальный городок. Настолько малолюдный, что временами кажется, будто ты попал в город-призрак. Особенно когда натыкаешься на неожиданное и необъяснимое: например, откуда и зачем здесь, посреди пустынной улицы, под брезентовым навесом стоит бильярдный стол? Ни шаров, ни кия, ни игроков. Разве что это своеобразная арт-инсталляция. Может, и все остальное — тоже инсталляция? Даже рынок и тот малолюден, без обычного для Африки столпотворения, а рядом — современный молл, тоже вымерший.
Перечисляя заслуги ботсванского правительства, нельзя не упомянуть недавно принятое законодательство, признающее легитимность и равноправие ЛГБТ. Для Африки, где гомофобия — норма жизни, как на бытовом, так и на государственном уровне, это — безусловный прорыв. И вот мой добрый приятель и коллега Онтиретсе, уехавший из Ботсваны двадцать лет назад, возращается в родной Габороне вместе со своим партнером Винни, американцем итальянского происхождения.
Впрочем, главная причина приезда моего приятеля — не закон, отменяющий запрет на гомосексуальность, а наш общий проект по развитию радиотерапии в африканских странах. Медбрат Онтиретсе Лекота, с которым мы вместе работаем в отделении радиоонкологии последние пять лет, подключился к моему «африканскому проекту» совсем недавно. Для него это хороший повод вернуться домой. Его переживания в связи с возвращением туда, откуда он когда-то уехал, напоминают мне мои собственные: «Понимаешь, Алекс, последний раз я был в Габороне очень давно. Десять, нет, двенадцать… двенадцать лет тому назад. Тогда еще был жив мой отец, я у него гостил. В детстве дом отца казался мне очень большим, а в тот приезд оказался вдруг маленьким, каким-то скукоженным. С тех пор этот дом снесли, и в моих воспоминаниях он снова обрел свои изначальные габариты».
По части радиотерапии Ботсвана сильно опережает и Кению, и Гану. Здесь работают врачи из Пенсильванского университета. Без нашего с Онтиретсе участия вполне могли бы обойтись, хотя ботсванские коллеги, разумеется, никогда нам об этом не скажут.
Река Окаванго берет начало в возвышенностях Анголы и, долго петляя по лабиринту каналов на границе между Анголой и Намибией, заканчивает свой путь в заболоченной дельте на северо-западе пустыни Калахари, где испаряется, так и не добравшись до океана. «Жизненный цикл» реки занимает от четырех до пяти месяцев. Если ангольские верховья наполняются в феврале-марте (сезон дождей), в Ботсвану вода поступает только к июлю. Этим объясняется тот странный факт, что полноводье в дельте Окаванго приходится на самый разгар сухого сезона. «Если бы не Окаванго, половина Ботсваны не дотянула бы до следующего дождя», — резюмирует Онтиретсе. О значении дождя для жителей южной части Африканского континента можно судить по названиям романов: «Слухи о дожде» (Андре Бринк), «В ожидании дождя» (Шейла Гордон), «Мы ждем дождя» (Чарльз Мунгоши), «Сезон дождей» (Жузе Агуалуза), «Когда собираются тучи» (Бесси Хед). Даже «пула», название ботсванской валюты, в переводе с языка тсвана означает «дождь», а название дробной единицы, «тхебе», переводится как «капля». Все зависит от дождя и уровня воды в Окаванго.
Верхняя часть дельты покрыта тростником, нижняя — колючим кустарником и пойменными лугами. Многие из участков суши посреди дельты — это просто огромные термитники, на которых растут деревья (в основном акации). Для передвижения по узким протокам используются лодки «мокоро», выдолбленные из цельного ствола дерева и управляемые с помощью шеста. «Ботсванская гондола», шутит Винни. Так и есть. Правда, в отличие от венецианских, местные гондольеры работают молча, никаких баркарол. Зато вечером у костра, когда от нашей бутылки «Джонни Уокера» останется всего несколько «тхебе», эти лодочники, повеселев, примутся развлекать нас песнями, плясками и даже загадками («What’s twice in a week and once in a year?»[385]). Но это будет потом, а пока мы плывем в утренней тишине, в зарослях тростника, между островами-термитниками под сенью высохших пальм и акаций. Убаюканный этим медленным пейзажем, ты задремываешь и уже не можешь различить: то ли где-то совсем рядом хрюкает бегемот, то ли сухие камышовые стебли скребут о дно лодки. На небе ни единого облачка. Это зима, сухой сезон. Где-то на самой кромке сна продолжают всплывать названия: «Сухой сезон» (Махамат Салех Харун), «Белый сухой сезон» (Андре Бринк), «Наступает засуха» (Чарльз Мунгоши). Птичий посвист и хрюканье бегемота сливаются в твоем сне в одну нескончаемую баркаролу.
Другое дело, когда управлять «мокоро» приходится самому. Тут не до сна. Мы с Аллой корячились часа два, крутились на месте, натыкались на пропеченные солнцем валуны, чуть не падали с лодки, но в конце концов с грехом пополам освоили технику. Чувствуя себя героями, проплыли небольшое расстояние и причалили к острову, где разбили лагерь. Поставили палатки, развели костер, как в старые добрые времена нашей юности. Сколько лет не ходил в поход… Но это не просто поход: вокруг — слоны, буйволы, и тут тебе не «сафари лодж», никаких заборов. Полог палатки необходимо держать застегнутым: здесь много скорпионов и змей. Ни тех ни других мы, слава богу, так и не увидели. Зато, едва мы успели разбить лагерь, из зарослей акации показался слон-одиночка. Винни и Онтиретсе с фотоаппаратами наперевес бросились встречать гостя, мы — следом за ними, и ликованию нашему не было конца, пока Онтиретсе не заметил, что слон, вообще говоря, идет прямо на нас.
Я: И что в таких случаях надо делать?
Онтиретсе: Откуда мне знать?
Я: Но ты же ботсванец!
Онтиретсе: По-твоему, все ботсванцы — дети природы и со слонами на «ты»?
Я: А разве нет? Ботсвана ведь родина слонов!
Алла: Родина слонов — Россия. А болгарский слон — друг русского слона.
Винни: Тише вы! Он уже совсем рядом…
Онтиретсе: Вообще-то мне как ботсванцу сейчас очень страшно. Слон-одиночка — это реально опасно.
Алла: Я так и знала, что ничем хорошим эти африканские походы не кончатся. Зачем ты меня потащил, а я, дура, как всегда, согласилась? Зачем я вообще вышла за тебя замуж?
Винни: Тише вы…
К счастью, в этот момент слон решил, что наши кособокие палатки его не интересуют, повернулся к нам задом и пошел восвояси. Отойдя на некоторое расстояние, он остановился возле термитника и стал вздымать хоботом клубы пыли. Издали казалось, будто слон дымит гигантской сигаретой.
Ближе к вечеру, гуляя по саванне с проводником из близлежащей деревни (после короткого собеседования на тсвана Онтиретсе заключил, что этому парню можно доверять), мы узнали, что слоны используют термитники в качестве подушек; что слоновий навоз хорошо горит и служит бушменам средством от комаров; что слоны, как и бабуины, любят пальмовое вино.
Через несколько дней нам предстоит еще более близкое знакомство со слонами в любопытном месте под названием «Слоновьи пески». Когда-то там был просто дом отдыха с бассейном. Потом бассейн облюбовало стадо слонов. Они устроили там водопой. Предприимчивые хозяева извлекли из этого пользу: организовали «дом отдыха со слонами». Слоны и люди живут бок о бок, между ними никаких барьеров. Люди сидят на веранде и смотрят на слонов, которые принимают грязевую ванну в нескольких метрах от зрителей. Разумеется, такое соседство налагает на отдыхающих определенные ограничения. Постояльцев селят в домиках на сваях, и передвигаться между отведенным тебе домиком и тем, в котором располагаются столовая и бар, можно только по определенному окр