х ждет веселая и богатая жизнь. На самом же деле всех их ожидает горькое разочарование». Далее следует «их город», исчадие капиталистического зла. Вырезанные из картона небоскребы и автомобили, серая вата смога, фигурки гибнущих от голода молодых людей, столь опрометчиво променявших традиции предков на химеру лучшей жизни. На одной из фабрик, где гробит себя деревенская молодежь, виднеется надпись крупными буквами: «Суссман и Ко».
Утром, до музейной программы, мы засвидетельствовали почтение великому водопаду. Все то восторженное, что я читал и слышал об этом чуде света, оказалось правдой: по сравнению с «Моси ва тунья» Ниагара, рядом с которой я жил в продолжение четырех лет, выглядит жалкой струйкой. Собственно, Виктория — это не один, а целая группа водопадов. Мы совершили круг почета, обозревая каждый из водопадов с разных точек, а под конец искупались в бассейне «Купель дьявола» на самом краю водопада. Суть этого каскадерства не столько в самом купании, сколько в фотографиях, которыми можно потом пугать родных. Выглядит жутко, но на самом деле ничего страшного. Впрочем, Бастиану, моему коллеге из Лусакского госпиталя, понадобилось добрых полчаса, чтобы собраться с духом и подплыть к краю.
Потом мы обедали ншимой[397] и похлебкой из замбезийского леща, запивая это напитком «магеу» из забродившего проса (местный вариант бозы), и Бастиан рассказывал про положение дел у них в больнице, про заболеваемость ВИЧ (по некоторым оценкам, в начале 2000-х в Замбии было заражено около 30% населения; в последние годы эта цифра упала до 16%), про перебои в электроснабжении из‐за нехватки воды в водохранилище Кариба ГЭС и про то, что по традиции бемба перед свадьбой невеста должна предстать перед будущей свекровью с голой грудью. Не берусь сказать, как мы набрели на эту тему. Начав с обсуждения совместного медицинского проекта, мы дошли до миграции племени бемба в XVII веке. В процессе мы переключились с «магеу» на пиво «Моси», несколько раз заказывали добавку этого прохладительного напитка, а заодно — добавку рыбной похлебки (после «Купели дьявола» у всех разыгрался зверский аппетит). «Принесите-ка нам еще вашего буйабеса», — просил Бастиан, и хозяйка заведения смотрела на него большими глазами, не понимая, чего от нее хотят. Вспомнилась сцена из мемуара Александры Фуллер, где автор оказывается в глухой деревне в Малави и какой-то рыбак приглашает ее к себе в хижину на обед. Там ее угощают похлебкой, которая предназначалась для семьи рыбака. В семье пятеро детей, и все они, включая умственно отсталого мальчика, следят за тем, как она ест. Очевидно, что они голодны, но обычай запрещает им прикасаться к пище, пока гостья не наестся досыта, и отказаться от еды она тоже не может: это было бы оскорблением. К счастью, никаких голодных детей в ресторанчике «Матерето» не было, но от затравленного взгляда хозяйки (она же — повар и официантка) мне стало не по себе. «Все в порядке, — заверил Бастиан. — Мы с ней давние знакомые. Просто она не привыкла к такому количеству иностранцев».
После обеда мы долго гуляли по городу, который показался мне на удивление благополучным. Когда-то Ливингстон был столицей Северной Родезии, но в 1931‐м административный центр перенесли в Лусаку. Нынешний Ливингстон — город с супермаркетами, кинотеатрами, магазинами детской одежды, магазинами электроники, арт-галереями, кафе и сетью забегаловок Hungry Lion, где всегда полно народу. Есть несколько зданий «исторического значения»: ратуша, церковь, дом Стэнли. Супермаркет в центре города неотличим от американского. Все как в каком-нибудь Огайо, включая очереди покупателей, набирающих полные тележки еды. Стало быть, у людей есть средства. А в часе езды отсюда в магазинах многострадального Зимбабве — пустые полки, как во времена моего советского детства, и упаковка дефицитных яиц стоит двадцать пять американских долларов. В Замбии все по-другому. Замбийская валюта называется «квача». На языках ньянджа, бемба и тонга «квача» значит «заря». Одна квача состоит из ста нгве. «Нгве» означает «яркий». «Яркая заря свободы» — лозунг замбийских революционеров. «Квача нгве-е-е», — поет Анна Мвале, поп-звезда восьмидесятых, чей голос до сих пор доносится из динамиков в кафе Hungry Lion.
К тому моменту, как мы добрели до окраины города, хмель успел повыветриться, и я увидел обычную Африку с ее лачугами и красной землей. Ее и люблю. Мы заглянули на рынок в поисках подарков для Сони и Даши, долго выбирали детские платья из традиционной ткани «читенге», но так ничего и не выбрали. В утешение Бастиан накупил нам местных фруктов. Я полагал, что уже перепробовал все тропические плоды, которыми богата Африка. Оказалось, ничего подобного. В этой части континента — свой ассортимент фруктов и ягод, о большинстве из которых я никогда не слышал: слива «мпунду» (Parinari curatellifolia), мушмуловидная хурма «нчендже» (Diospyros mespiliformis), горьковатые ягоды «мбубу» (Vangueriopsis lanciflora), обезьяний апельсин «мави» (Strychnos spinosa), африканская ююба «масау» (Zízíphus jujúba), а также странный фрукт «манего» (Azanza garckeana), который иногда называют африканской жвачкой. Мякоть этого фрукта действительно напоминает по вкусу американский bubble gum. Глотать ее не рекомендуется. Но ее можно часами жевать, как в Западной Африке жуют орех кола.
Вечером мы с Аллой, кажется, впервые за последние два или три года пошли в кино. Смотрели фильм замбийского режиссера Рунгано Ниони «Я не ведьма», заслуженно завоевавший призы на международных кинофестивалях. Главная героиня фильма — девятилетняя девочка, которую обвиняют в том, что она ведьма, и определяют в специальный «лагерь для ведьм». Такие лагеря действительно существуют в некоторых африканских странах: общины, где ведьмы живут, как гейши в Японии, обособленной жизнью, в согласии с определенным сводом правил; причем живут они там, насколько я понял, на государственное пособие. Ведьмы колдуют во благо родины, а заодно пашут и сеют. Покидать общину ведьме не разрешается. В сущности, эти лагеря — нечто среднее между колхозом и женской колонией. Фильм же очень сильный и очень тяжелый, хотя местами он гротескно комичен и странным образом напоминает ранние фильмы Юрия Мамина. Замбийская деревня у Ниони начинается с белых лент, которыми ведьмы привязаны к отведенному им месту. «А ленты зачем?» — интересуется турист (кроме прочего, ведьмы служат аттракционом для иностранцев). «Ну как, они же летают!» — отвечает экскурсовод. И поясняет: дух ведьмы веет где хочет, а по этим лентам он находит дорогу домой.
В деревне Мукуни, где мы побывали по совету Бастиана, обошлось без показных ведьм и белых лент. Эта деревня существует без малого семьсот лет. В 1855 году здесь останавливался Ливингстон во время экспедиции, целью которой был поиск путей к атлантическому побережью (а вовсе не истоков Нила). Вождь племени токалея принял гостя под большой акацией и воздал ему почести, однако в свое жилище так и не пригласил. Нас тоже не пустили в «лумпасу» («логово льва»), и нам пришлось довольствоваться голословными описаниями проводника. Кроме жилища самого вождя, на территории лумпасы располагается дом верховной правительницы (как правило, она приходится вождю двоюродной или троюродной сестрой), а также дом главного министра, зал для церемоний, зал для приема почетных гостей (к числу коих ни Ливингстон, ни мы не принадлежали) и хранилище для священных барабанов, в которые бьют только тогда, когда умирает вождь или кто-нибудь из его приближенных. Весь комплекс обнесен тремя высокими заборами. Тому, кто попытается проникнуть вовнутрь без разрешения, грозит заточение в деревенской тюрьме. Но этого никогда не происходит. Жители деревни вообще на редкость законопослушны. Поэтому в здешней тюрьме всего четыре камеры, и большую часть времени они пустуют. Если же кого и сажают, то ненадолго. Случается это обычно в разгар деревенских праздников, когда некоторые из жителей имеют обыкновение напиваться и буянить. Бывает и такое, что старики-родители упекают в тюрьму своих взрослых детей, если те не проявляют должного почтения к старшему поколению. О таких преступлениях, как кража или, не приведи господь, убийство, в деревне не слыхали.
Сейчас в Мукуни проживает около семи тысяч человек. Больше, чем в некоторых городах соседней Ботсваны. Но это не город и не «поселок городского типа», а именно деревня, «наша деревня». И это вовсе не означает, что здесь не признают благ цивилизации. Здесь есть своя школа, своя поликлиника, парикмахерская, баня, продовольственная лавка. Есть даже здание суда. Большая часть домов — крытые травой мазанки без окон, с низкими одностворчатыми дверьми. Каркасы для этих хижин сооружают мужчины, а глиной обмазывают женщины. Эти жилища абсолютно водонепроницаемы, им не страшен и вселенский потоп. Другое дело — огонь. Бастиан рассказывал, что к ним в больницу чуть ли не ежедневно поступают жертвы пожаров. Женщина, которая показывала нам деревню, подтвердила: пожары случаются часто. Между хижинами — делянки, обнесенные плетеной изгородью. Здесь выращивают рапс, маис, просо и сорго. Участки, как и сами дома, выглядят ухоженными и чистыми, никакого мусора или хлама нигде не видно. В большинстве домов нет канализации, но проведено электричество. Телевизоры и мобильные телефоны есть практически у всех. Как и все племена Замбии, токалея занимаются скотоводством и земледелием. Кроме того, их кормит река Замбези, и речь тут не только о рыболовном промысле. Дело в том, что граница между верхним и средним течением Замбези — мекка любителей рафтинга. Этот маршрут считается одним из самых трудных в мире, многие из порогов — пятой категории. Неудивительно, что молодежь в Мукуни поголовно занимается спортивным сплавом и работает в сфере водного туризма. «They go crazy rafting and what-what», — резюмировала наша экскурсоводша.
Я отметил этот диалектизм еще в Зимбабве: «and what-what» в смысле «и так далее». Вообще, интересно, что здешний извод английского обнаруживает неожиданные сходства с ганским. Даже фонетические ошибки похожи: здесь тоже вечно путают «l» и «r», «kitchen» и «chicken». Вместо «knock-knock»