дости встретила весть о вступлении в войну Англии и Франции. А еще несколько дней спустя Георгий услышал страшную весть: Варшава в осаде, правительство и президент будто бы спаслись бегством. Тем временем из посольства в Афинах пришло спокойное чиновное письмо, требующее от инженера представить свои анкетные данные. Юноша тут же заполнил анкету, выслал ее и снова принялся ждать. А в это время через Салоники начали двигаться первые беженцы.
Война в Польше была проиграна.
Вестниками поражения были высшие офицеры, важные чиновники, деловые воротилы. Они ехали собственными машинами или спальными вагонами, их элегантные саквояжи и чемоданы пестрели яркими ярлыками, женщины появлялись в самых дорогих греческих магазинах и ресторанах. После формирования польского эмиграционного правительства во Франции и зародыша новых вооруженных сил Иванов отправил новую партию писем, на этот раз в Париж. Совершил он и поездку в Афины и там, встретившись в посольстве с молодой Марианной Янату — дочерью пани Бальцеровой, с которой познакомился в дороге, — решил вместе с ней помогать проезжающим через Грецию полякам.
«Исход» поляков из Румынии и Венгрии, где возникли огромные скопления интернированных, а позднее и из самой Польши, через так называемые «зеленые границы», в Югославии разбивался на два потока. Часть поляков пыталась пробраться во Францию через Италию, многие же выбирали направление на Турцию и Грецию, откуда они уже плыли во французские порты в самой Франции или в Сирии. В Салоники приехал назначенный руководителем тамошнего эвакуационного центра офицер и поселился в отеле «Средиземноморье», где и начал свою работу, а Георгий Иванов в качестве бесплатного его помощника делал для него всю практическую часть работы. Она заключалась в опеке над транспортами поляков, о которых посылались специальные уведомления.
Каждое путешествие на вокзал в Салониках требовало специальных приготовлений и было делом чрезвычайно трудоемким. Майор обычно отправлялся спать, когда Георгий и еще один младший офицер, оба навьюченные чемоданами и свертками, начинали свое утомительное путешествие через весь город. Поезда ходили не по расписанию, а указанное в уведомлении количество людей на практике сильно расходилось с фактическим. В некоторых случаях дежурство в ожидании балканского экспресса длилось до самого утра, а иногда приходилось снабжать продовольствием значительно большее число солдат, чем было указано в телеграмме из Белграда или Софии. Но Георгий был подготовлен к подобным случайностям: в привокзальной камере хранения он постоянно держал запасной мешок с консервами и папиросами, но иногда бывало и так, что приходилось ночью искать хлеба или денег. Ему так и не удалось упросить майора, чтобы тот выделил какой-нибудь небольшой резервный фонд, и даже наоборот — майор очень часто не выдавал и того, что он сам собственноручно внес в смету; в таких случаях юношу спасали деньги, взятые в долг у знакомых железнодорожников. Так или иначе, но пани Леонардии постоянно приходилось подбрасывать что-нибудь для земляков, догадываясь по мрачному лицу сына о его хлопотах. Беженцы ехали дальше напоенные и накормленные, с небольшим запасом денег в греческой валюте, приободренные и благодарные своим неожиданным и мимолетным опекунам. Встречались и больные, которых Георгий снимал с транспорта, оповещая при этом Красный Крест или больницу, что опять требовало множества забот и означало новые расходы.
Высокий и худой майор, находившийся на своем боевом посту в ресторане отеля, неохотно принимал подобного рода донесения.
— А, не стоило с ним возиться, — осаживал он своего «подчиненного». — Это совсем не входит в наши задачи… Проталкивать, проталкивать дальше, не миндальничать…
— Так ведь у него же аппендицит, — пытался втолковать ему Георгий.
— Доехал бы и так! В конце концов сейчас война! — поучал майор. — Ну да ладно, если желаете, можете и дальше играть роль доброго самаритянина, это ваше личное дело… Мы не можем без конца расходовать государственные деньги, тем более что в наши задачи входит исключительно эвакуация: нам нужны солдаты, а не пациенты…
Подобно многим другим таким же офицерам, сам он со своей дражайшей половиной вел жизнь беззаботную и удобную, если не сказать роскошную.
Но работа не кончалась с уходом очередного транспорта. В ту же самую ночь, вернувшись домой, Георгий садился за составление рапорта. Майор требовал не только подробнейших данных о каждом из проезжающих, но требовал также и каких-то характеристик. Только позже Георгий понял характер пронырливых офицеров из так называемой «двойки»: они хотели знать, о чем люди из каждого транспорта разговаривают, как их оценивает комендант транспорта, сильно ли они ругают сентябрьское командование, каково их отношение к новому верховному главнокомандующему и как они вспоминают предыдущего.
Сначала в своей работе Георгий пользовался услугами Тиноса Пандоса, но очень быстро заметил, что молодой грек даже польских беженцев рассматривает как источник мелких заработков, и отказался от подобной помощи.
Правда об идеализированной отчизне и о ее гражданах быстро доходила до сознания работника эвакопункта в Салониках. Простые люди, младшие чины или молодые подхорунжие видели причину позорного поражения в сентябре главным образом в плохом руководстве государством и армией. Они признавали, что перед лицом столь сильного противника, как гитлеровская Германия, в то время выстоять было трудно, но просто кипели от ярости, вспоминая позорное растяпство, с которым им приходилось встречаться буквально на каждом шагу во время этой самой короткой из всех польских войн.
— Без министров и штабов мы бы продержались дольше, — утверждали они.
Пораженный инженер, в свою очередь, прислушивался к разговорам и людей образованных, высших офицеров или представителей интеллигенции, кандидатов в новые эмигранты.
— Польша оказалась в наихудшем месте Европы… Ах, если бы можно было перенести Польшу в какое-нибудь иное место! — мечтал один, а другой самым решительным образом заявлял:
— Сразу же после войны эмигрирую и выхлопочу себе английское или, на худой конец, французское гражданство… Хватит с меня забот с этой Польшей…
Георгий Иванов, сын русского, юноша, который вел такую длительную борьбу за формальное и фактическое польское гражданство, кипел от сдерживаемого возмущения, слушая такие высказывания. С отвращением думал он: «И это польские офицеры! Майоры, полковники… Они готовы отречься от родины… И до чего же глупы при этом! Неужто они так ничего и не знают о той борьбе и о тех страданиях, которые выпали на долю других народов — греков, армян, сербов?.. Им, видите ли, плохо на земле отцов и дедов… Да что же они думают? Что, став английскими или французскими гражданами, они будут жить вечно? Считают, что смерть за родину не имеет смысла?»
Такие случайно услышанные разговоры приносили ему огромное огорчение. Иногда он просто отказывался верить в то, что носители столь славных в Польше фамилий так низко пали в своем патриотизме. Различные недобрые вести о продажных министрах или депутатах сейма, о политических интригах или о вредных для национальных интересов сговорах отдельных клик он поначалу склонен был считать просто сплетнями. С юношеским прямодушием и с любовью к Польше, не обремененной никакими расчетами, он никак не мог найти места для сотен неприятных фактов, вокруг которых должна была бы появиться ржавчина неверия и сомнений.
Единственной защитой против одолевавших его мыслей и тревог вновь оказались занятия водным спортом. Теперь он вернулся к рейсам по заливу. И вообще он заметил, что после изрядного физического напряжения, особенно на воде, сжимаются и становятся мелкими всяческие заботы и огорчения как личного, так и общего порядка, уступая место новому наплыву оптимизма.
Однажды Георгий задержал в Салониках и взял с собой на «Леонардию» некоего Высоцкого, юношу исключительно симпатичного и высокой культуры, который привез ему первые известия от друзей в оккупированной Польше. Георгий долго слушал мрачные вести с родины, а потом опять решил про себя возобновить ходатайства о приеме в армию. Наконец он пожаловался Высоцкому о своих заботах: вот он ведет в Салониках удобную жизнь чиновника, в то время когда ему следовало бы как можно скорее стать в ряды сражающихся.
И пока они, разговаривая так, мчались в блеске солнца и соленых брызг, Высоцкий, помолчав, сказал:
— Слушал я вас и все понимаю… Но если быть до конца откровенным, то я уже перестал верить в Польшу…
— Так что же вам тогда остается? — воскликнул яхтсмен и резким поворотом руля как бы подчеркнул свое несогласие.
При отъезде Высоцкий крепко пожал ему руку и припомнил инцидент в заливе:
— Вы спрашивали, что мне остается? Ну что же, разве что только умереть с честью… А что касается вас, если вы можете, продолжайте верить дальше… С такой верой можно еще жить, даже нужно жить!
В противоположность бодрым и здоровым знакомым это был мужчина хрупкого сложения, элегантный, образованный и чувствительный. Зачем ему понадобилось заезжать так далеко только ради того, чтобы «умереть с честью», Георгий никак не мог понять.
Высоцкий между тем говорил, что он преисполнен уважения к англичанам.
— Я восхищаюсь ими, — заявил он.
— А известно ли вам, что сказал один из англичан, Байрон? — спросил инженер.
— Что ж, он много чего говорил. Вы имеете в виду мысли о горечи в прощании Чайльд Гарольда?
— Нет, меня интересует кое-что прозаическое. Он сказал — хорошенько подумай, прежде чем начнешь кем-либо восхищаться, и не забывай при этом, что восхищение является одной из форм комплекса неполноценности…
Недели через две после отправки новой партии писем из Афин пришел ответ. Начальник консульского отдела оповещал инженера, что посольство обращается к «центральным властям», то есть к эмиграционному правительству, с запросом, может ли посольство разрешить индивидуальный отъезд добровольца во Францию. В конце посольство просило, чтобы доброволец этот до получения ответа не покидал Греции.