Выезжал Георгий один, но рассчитывал найти себе союзников. В качестве резерва среди целого легиона друзей у него был некий Папан — чиновник в маленьком порту Дафни на далеком полуострове Агион-Орос. Вообще «республика монахов» на склонах горы Афон с ее труднодоступными монастырями, бесчисленными укрытиями или пещерами представляла собой, как он слышал, прекрасное убежище для тех англичан, которым удавалось до нее добраться. Однако для Георгия пристанище на горе Афон оставалось крайним средством, на случай ранения или болезни. После удачного завершения своих греческих дел он намеревался двинуться на север, в Польшу.
Позывными агента № 1 был шифр «033 В», именно так должен был вызывать его каирский центр «004». Непосредственная связь с военным министерством в Лондоне должна была вестись на совершенно иной волне, и позывными были буквы «SSO».
VIМАНЯ ИЗ ВАРШАВЫ
С того самого дня, как два польских офицера поочередно нанесли визиты Марианне Янату, молодая женщина частенько погружалась в длительные раздумья. Полученные поручения она решила выполнить с предельной точностью, не считаясь с вытекающими из этого последствиями. Прежде всего Марианна считала себя полькой и чувствовала солидарность со своим народом. Часто вынимала она и перечитывала письма сестры Тоси из Варшавы, от брата Витека из Мюнхена, от Вацека из Люблина. Правда, все ее близкие пока еще жили, но их уже лишили домов, а хороших жокеев и тренеров превратили в обычных конюхов. Более мрачные известия можно было вычитать между строк: многие из знакомых неожиданно поумирали от какой-то «злокачественной лихорадки». Прежняя Маня Бальцерова догадывалась, о чем шла речь. К тому же из Польши на родину вернулись греческие коммерсанты, принадлежавшие к семьям Кокинакки, Сергиу и Константинос, которые рассказывали об облавах, казнях, массовых убийствах. Сердце Марианны Янату и ранее было на стороне всех тех мужественных людей, которые боролись с немцами, и она всеми силами стремилась помочь им. И вот теперь такой момент настал.
После того как немцы вошли в Афины, молодая женщина сожгла письма от дорогих и близких ей людей и подумала, что, если из Польши будут и впредь поступать подобные же весточки, это может возбудить подозрение полиции. Поэтому она решила каким-нибудь способом дать знать сестре Тосе, чтобы она на какое-то время прекратила переписку. Следовало также уничтожить все сувениры, напоминающие о сердечных отношениях с проезжавшими через Грецию соотечественниками. В печь пошли все снимки с моряками, летчиками, сделанные на новогоднем приеме в посольстве.
Когда Димитриос невредимым вернулся с войны, они в первую же ночь решили изменить адрес. Пусть на улице Бенаки останется только брат мужа, она же, будучи полькой, должна поселиться в каком-то ином месте. В адресном столе постарались, чтобы в картотеке не осталось никаких следов, которые могли бы свидетельствовать о польском происхождении пани Янату. После этого приходилось только дожидаться дальнейшего хода событий.
Жизнь в Афинах, Отрезанных от продовольственных центров Европы, скоро превратилась в сплошной кошмар. Столица Греции стала самым настоящим адом. Это уже не был город с прочно установившейся жизнью, с оживленной торговлей, с политическими спорами и сплетнями, горячо обсуждаемыми как в многочисленных кафе, так и в домах. Отошло в прошлое радостное возбуждение, вызванное победоносной албанской военной кампанией, теперь уже привыкли к горечи поражения 1941 года. Характер южанина легко воспринимал и славу и трагедию, ибо древняя история приучила их к тому, что триумфы часто сменяются поражениями и наоборот. Греция вместе с Афинами была психологически подготовлена древней и новой историей к переживаниям — трагическим или великолепным, но всегда великим.
Сначала в городе свирепствовала страшная жажда, за ней пришел голод. Из-за отсутствия воды пыль покрыла город, страшный смрад стоял не только в кварталах бедняков, но уже добирался и до зажиточных районов города. Огромные очереди за хлебом и оливковым маслом отнимали большую часть времени у растерянных матерей. Дело доходило до голодных волнений, после которых на улице стоял запах от быстро разлагающихся на солнце трупов. Огромное количество нищих и вооруженных патрулей, усталость, страх, цены, поднятые до астрономических высот, безнадежное отчаяние родителей, видящих, как их дети пухнут и гибнут от голода, — такова была афинская действительность 1941 года, и некуда было от нее деться…
Все это Марианна Янату рассказывала своему гостю — а им был агент № 1 — спокойным, почти монотонным голосом. Георгий слушал страшный рассказ со все более возрастающим возмущением и мысленно повторял себе — уже в который раз! — что он правильно поступил, прибыв сюда для отмщения.
А Маня, как ее называла пани Бальцерова, продолжала говорить:
— Голод с самого начала оккупации принял столь широкие масштабы, что встал вопрос о полном вымирании народа. Красный Крест не имел молока и лекарств даже для детей. Было принято решение выбирать в отдельных семьях самого здорового ребенка и только этим отобранным малышам выдавать скупые продовольственные пайки. Поэтому в семьях бедняков можно было наблюдать страшную по своей несправедливости картину — один здоровый и сытый ребенок среди остальных гибнущих от голода детей… За первые полгода оккупации в Афинах умерло от голода более сорока тысяч человек. Поговаривали о том, что предпочтение следует отдавать девочкам, которые, если только их удастся спасти от гибели, смогут стать матерями и дадут народу новое поколение…
При столь отчаянном положении даже наиболее спокойные и осмотрительные сторонники нейтралитета и подголоски нового греческого марионеточного правительства отказались от призывов к мирному выжиданию, и горы стали принимать все новые и новые контингента сражающихся.
Независимо от того, что происходило в Афинах и на Пелопоннесе, страшные вести доходили также и с Крита. Случилось однажды, что мальчишки одной деревеньки играли и перевернули небольшие крестики, установленные на могилах погибших немецких парашютистов. Месть захватчиков острова за «осквернение» могил была страшной. В ближайшем селении они отобрали двадцать человек мужчин самых различных возрастов и повели их на расстрел, на место казни привели также и семьи обреченных. Матерям, женам, сестрам и детям приказано было наблюдать за ходом экзекуции. Этот ужасный спектакль длился долго, поскольку палачи не приступали к делу до тех пор, пока не прекратятся стенания и крики родственников. Женщинам, которые пытались закрыть глаза руками, чтобы не видеть пыток и издевательств, гитлеровские палачи приказывали стоять по стойке смирно, плачущих детей били плетьми, старушек подымали с колен пинками. Наконец, выведенные из себя всем этим зрелищем, обреченные бросились на своих палачей с голыми руками, пытаясь перебить немцев и убежать. Началась беспорядочная стрельба, после которой в приготовленные ямы бросили трупы, а заодно и нескольких уцелевших, которые были закопаны живьем.
Воспитанные на примерах истории и философски настроенные греки не только возмущались, но и просто недоумевали столь быстрому и неожиданному преображению своих лучших туристов, художников и ученых в стадо диких, тупых и бешеных палачей…
И такой террор царил на всей оккупированной греческой территории. О Салониках пани Марианна рассказала, что в гористых окрестностях Салоник, так же как и в Аттике и Морее, формируются отряды партизан. О них доносили, например, из Галатаса, куда Георгий ездил на велосипеде во время итальянской войны, из Эдессы, где он мальчишкой спас из пропасти своего младшего брата, даже из соседней с Салониками деревеньки Арсакли.
— А что с матерью, с братьями? Не было ли от них какой-нибудь весточки? — допытывался гость.
Он узнал, что мать его пытается понемногу помогать оставшимся в Македонии полякам. Кроме того, навещают ее и поляки, загнанные в немецкие рабочие батальоны.
— Ага, — добавила, наконец, пани Янату. — Кажется, немцы переселили всю вашу семью в соседний дом на той же самой улице. А «Леонардию» арестовали, но иногда позволяют вашему брату ею пользоваться.
— А как вообще люди здесь, пали духом? — спросил пришелец.
Из рассказов хозяйки выходило, что, несмотря на террор, греки духом не пали. Доказательством тому могло служить, например, появление греческого флага на Акрополе. Немцам так и не удалось найти дерзкого смельчака, совершившего этот подвиг[2]. Об этом свидетельствуют многочисленные мелкие партизанские отряды в горах, бесчисленные анекдоты, кружащие по Афинам, и, наконец, различные дерзкие выходки по отношению к оккупантам. Греки забавлялись за немецкий счет, и счет этот зачастую оказывался немалым. От Патр до Салоник охотно повторяли различные подробности некоторых проделок, которые наносили захватчикам немалый ущерб, а авторам — славу и доход. Одним из таких распространенных приемов был спектакль «с папироской».
Нужно было только высмотреть какой-нибудь немецкий грузовик, до предела нагруженный продуктами, например хлебом или оливковым маслом. Затем следовало дождаться, когда этот грузовик остановится в заранее намеченном месте, где уже проведена соответствующая подготовительная работа. Затем к фарам автомобиля подходил пошатывающийся пьяный, вытаскивал папиросу, и начинался увлекательный для немцев спектакль — пьяный пытался прикурить от лампочки в фаре. Шофер и солдаты охраны хохотали над простаком греком, а потом, выйдя из машины, окружали его плотным кольцом и с хохотом помогали ему «прикурить». Наконец наиболее великодушный из представителей «высшей расы» вытаскивал зажигалку и предлагал огонь, но грек с маниакальным упорством продолжал тыкать папиросой в фару и, конечно же, безрезультатно. Смеху и рассуждениям относительно «варварства и темноты» греков не было конца. Насмеявшись досыта, немцы, наконец, давали пьянице прикурить и рассаживались по местам, чтобы продолжать путь. Тем временем весь груз автомобиля совершенно непонятным для оккупантов образом исчезал из-под брезентового верха. Когда же они пытались поймать подозрительного идиота, тот обычно успевал скрыться. Этот прием без каких-либо изменений применялся по отношению ко всем новым прибывающим в Грецию частям.