— Или Эд — Джо. Как вам больше нравится. Сам себя он теперь зовет Джо. Для него это имя что-то вроде символа свободы, обновления, но остается он самим собой. Что вообще есть “я”, если не непрерывность существования? Он сам этого не понимал до конца. Он знал только — и я должен был ему поверить, — что на Юпитере он силен и счастлив. Ведь что вызывало возмущения в этих К-трубках? Простой истерический симптом! Подсознательно Энглси не боялся оставаться на Юпитере — он боялся возвращаться! И вот сегодня я подслушал его мысли, — взволнованно продолжал Корнелиус. — К этому моменту все его существо было сосредоточено на Джо, на здоровом юпитерианском теле, а не на больном обрубке человека на Ю-5.
...
— ... Но что делать дальше? Как нам связаться с Эдом? Захочет ли он вступить с нами в контакт?
— Конечно, — сказал Корнелиус. — Не забывайте, что он остался самим собой. Теперь, когда на него не давит увечье, он должен стать более общительным. Подождите, вот пройдет новизна встречи с новыми друзьями, и ему обязательно захочется поговорить с кем-нибудь, как с равным.
— Ну, а кто же будет управлять новыми Ю-сфинксами? — спросил Викен с сарказмом. — Например, я вполне счастлив в этом своем теле из мяса и костей. Так что спасибо!
— А разве Энглси был единственным безнадежным калекой на Земле? — спокойно спросил Корнелиус.
Викен разинул рот.
— К тому же найдется немало и стариков... — продолжал псионик задумчиво, словно рассуждая сам с собой. — В один прекрасный день, мой друг, мы оба почувствуем, что наши годы подходят к концу. А ведь так много еще захочется увидеть... И тогда — кто знает? — может быть, и мы с вами захотим прожить еще одну жизнь в юпитерианском теле — трудную, бурную, полную страстей жизнь... Нет, новых юпитерианцев найти будет совсем нетрудно!»
Совсем другое дело, не так ли?
Практически такой же сюжет есть и у Клиффорда Саймака в «Городе», «Дезертирство».
«Там остались его сотрудники, которые не были способны увидеть красоту Юпитера. Они считали, что клубящийся туман и струи ливня скрывают от их взглядов поверхность планеты. Тогда как виноваты в этом были только их глаза. Слабые глаза, не способные увидеть красоту облаков, не способные различить что-либо за завесом дождя. И тела, не воспринимающие упоительную музыку, которую рождают падающие с обрыва струи.
И он, Фаулер, тоже ждал встречи с ужасным, трепетал перед неведомыми опасностями, готовился смириться с тягостным, чуждым существованием.
Но вместо всего этого он обрел многое, что было ему недоступно в человеческом обличье. Более сильное и ловкое тело. Бьющую ключом радость жизни. Более острый ум. И мир более прекрасный, чем тот, какой когда либо грезился мечтателям на Земле.
— Идем же! — теребил его Байбак.
— Куда ты хочешь идти?
— Да куда угодно! — ответил Байбак. — Просто отправимся в путь и посмотрим, где он окончится. У меня такое чувство… ну, просто такое чувство.
— Я понимаю, — сказал Фаулер.
Потому что и у него было это чувство. Чувство какого то высокого предназначения. Ощущение величия. Уверенность, что за гранью горизонта их ждут удивительные приключения… Нет, нечто большее, чем самые захватывающие приключения!
И он понял, что пять его предшественников также испытали это чувство. Их тоже охватило властное стремление отправиться туда — навстречу более полной жизни, более совершенным знаниям.
Вот почему ни один из них не вернулся.
— Я не хочу назад! — сказал Байбак.
— Но нас там ждут, — ответил Фаулер, направился было к станции и вдруг остановился.
Вернуться в стены купола. Вернуться в прежнее больное тело. Раньше оно не казалось ему больным, но теперь он понял, что такое настоящее здоровье.
Назад — к затуманенному мозгу, к спутанности мыслей. Назад — к шевелящимся ртам, которые образуют звуки, воспринимаемые другими. Назад — к зрению, которое хуже, чем слепота. Назад — к связанности движений, назад к незнанию.
— Нам столько надо сделать и столько увидеть! — настаивал Байбак. — Мы еще должны многому научиться. Узнать, открыть…
Да, они могут многое открыть. Возможно, они найдут тут цивилизацию, по сравнению с которой земная цивилизация покажется ничтожной. Они найдут здесь красоту и — что еще важнее — настоящее восприятие красоты. И дружбу, какой еще никто не знавал — ни один человек и ни одна собака. И жизнь — такую полную, что по сравнению с ней его прошлое казалось лишь прозябанием.
— Я не могу вернуться, — сказал Байбак. — Они опять сделают меня псом.
— А меня — человеком, — ответил Фаулер. — Но мы вернемся, когда узнаем то, что должны узнать.»
Как видите — «мы вернемся и дадим людям знание». В обоих рассказах перешедшие в «аватары» остаются людьми. Или как минимум остаются на стороне человечества — не будем сваливаться в схоластику.
А вот опять Клиффорд Дональд Саймак, «Снова и снова»: «Галактика покорилась могуществу человеческой расы. Однако среди андроидов — почти идентичных людям роботов, являющихся помощниками, а точнее — слугами человека, зреет недовольство своим рабским положением. Эшер Саттон, вернувшийся из глубин Космоса с таинственной миссией от мира, неподвластного науке, встает на сторону угнетенных».
«— Было время, — сказал Саттон, — давно, когда люди еще не летали к звездам… Тогда им казалось, что выше и разумнее их нет никого. Но теперь не те времена. Теперь известно, что в Галактике есть цивилизации не хуже нашей.
— Но ни одна цивилизация не может быть враждебна по отношению к себе самой, — вспыхнул Тревор.
— Можете считать меня предателем, — спокойно ответил Саттон. — Может, я чего-то не понимаю, но мне все-таки кажется, что Судьба выше человечества.
— Вы хотите сказать, что отказываетесь помочь нам?
— Не только отказываюсь, — ответил Саттон, — но буду бороться против вас. И говорю вам об этом прямо, чтоб вы знали. Так что, если вам угодно меня прикончить, Тревор, сейчас для этого самое время. Потом будет поздно.
— Да какой мне, черт подери, смысл вас убивать! Мне нужны слова, которые вы напишете! Плевать я хотел на вас и на андроидов ваших! Не хотите сами — повторяю для тугодумов — мы без вас перепишем вашу книгу, перепишем так, как нужно нам. И именно такой ее прочтут все летучие и ползучие твари, которых вы так обожаете ...
Тревор смерил Саттона презрительным взглядом.
— Я ухожу, Саттон. Но запомните, ваше имя будет вписано черными буквами в историю Человечества. Оно станет символом зла, им будут пользоваться, как проклятьем.
…Саттону казалось, что он плывет в океане света. Рядом раздавалось мерное монотонное гудение работающих приборов, небольших трудолюбивых машин, которые разбирали его на части крошечными пальчиками. Мигали лампочки, щелкали тумблеры, шуршала лента принтера… Его разбирали на мельчайшие частички, частички взвешивали, измеряли, ничего не упуская, ничего не добавляя. Фиксировалась каждая клетка, каждая веточка нерва, каждое мышечное волоконце…
…Но откуда то издалека, из запределья этого океана света, по которому он плыл, чей то незнакомый голос настойчиво повторял одно и то же слово:
— Предатель.
— Предатель.
— Предатель.
Голос звучал спокойно, без эмоций. Одно слово. И все.
Сначала голос был один, потом к нему присоединились другие, и скоро Саттону стало казаться, что скандирует огромная толпа, весь мир.»
Четко показано отношение к предательству и — хотя бы! — внутренняя рефлексия по поводу. В отличие от Салли.
Честно говоря, я не припоминаю вообще ни одного произведения — ни кинофильма, ни книги — с такой апологетикой предательства, как в «Аватаре».
Единственно произведение, которое все же можно записать в категорию «землянин против землян на стороне аборигенов», которое я могу припомнить, это: Ллойд Биггл-младший, «Памятник». Но и в этом случае — все совсем не так, как в «Аватаре».
На тихой планете потерпел крушение землянин-авантюрист. Сдружившись с местными аборигенами, он подготовил их к неизбежному в будущем появлению землян…
«О’Брайен встал и сделал несколько шагов в сторону моря. Он долго вглядывался вдаль.
— Как ты знаешь, я прибыл сюда издалека и остался потому, что воздушный корабль, доставивший меня сюда, больше летать не мог. Я попал на вашу планету случайно, так как заблудился в небесах, а у корабля была неизлечимая болезнь.
— Помню.
— Придут и другие, — продолжал О’Брайен. — И их будет куда больше. Среди них найдутся и хорошие, и плохие люди, но все они будут обладать страшным оружием.
— И это помню. Я ведь был тут, когда ты сразил мафа.
— Страшное оружие, — продолжал О’Брайен. — Перед ним наш народ беззащитен. Люди с неба захватят эту землю в ту же минуту, как она им понадобится. Они заберут холмы, и леса, и пляжи, и даже самое море — Мать, дарующую нам жизнь. У них будут корабли, плавающие по морям и ныряющие в их глубины. Они отравят воды моря, они отгонят колуфов — основу нашей жизни — в глубины океана, где охотники не сумеют их найти. Наших же людей они оттеснят в горы, где нет для человека пищи. Чужестранцы привезут сюда неизвестные раньше болезни, от которых целые деревни вымрут в огне лихорадки. Эти люди завалят пляжи отбросами, они будут охотиться и плавать в прибрежных водах, их жилища станут расти все выше и выше — выше самых огромных деревьев, и будет этих пришельцев больше, чем марналов во время нереста. А наш с тобой народ вымрет.
Старейшина молчал. Потом сказал:
— Ты уверен, что все так и будет?
— Не сегодня и не завтра, но это обязательно случится.
— Да, это действительно большая беда! — тихо отозвался Старейшина.
О’Брайен окинул взглядом божественную красоту бухты и подумал: «Эта красота, эта никем не изгаженная земля, эти удивительные, милые, красивые люди… А человек, чтоб ему было пусто, бессилен, особенно ежели он умирает…»