рюки и черные ботинки по виду застегивались очень сложно, однако на самом деле были снабжены потайными современными кнопочками. Исторически правильные подштанники Недертон бы надеть поленился, не намекни Рейни, что хочет увидеть его в них позже.
И, по счастью, никакого цилиндра. Возможно, Лоубир вспомнила, что он их ненавидит. Впрочем, надев черный котелок и обозрев себя в зеркале, Недертон понял, что котелки он тоже не любит. Единственное достоинство котелка – что это не цилиндр.
На миг Недертон вообразил себя с усами, или с бакенбардами, или с тем и другим. Он никогда, даже в детстве, не интересовался маскарадом.
Недертон оглядел вещи в шкафу, пытаясь сообразить, из чего ассемблеры сделали костюм, и уже собирался закрыть шкаф, когда увидел, что из-за одежды выпирает что-то незнакомое. Это оказалась прогулочная трость черного дерева. Шестиугольная в сечении, с круглой, сложно завернутой рукоятью из того же материала, на которой красовалась потертая золотая бляшка с гравированной надписью «У. Недертон» изящным курсивом. По-видимому, ассемблеры соорудили трость из его ботинок – нескольких пар и впрямь недоставало. Надо потребовать, чтобы все потом вернули обратно, как ни противно думать, что ассемблеры копошатся в шкафу.
Трость, впрочем, была идеально сбалансирована и на удивление приятна в руке. Недертон открыл дверь спальни и вышел показаться Рейни.
Она завопила от восторга, запрыгала вокруг, поцеловала Недертона в губы, затем примерила котелок, лихо заломив его набок.
– Ты нашел свой зимний образ. – Она с улыбкой вернула ему котелок.
– По крайней мере, не цилиндр. Когда меня туда в прошлый раз затащили, пришлось надевать. Я был со Львом. Мероприятие в ратуше, потом банкет в гриль-баре. Ты тогда еще жила в Торонто.
– Помню, ты жаловался. Да, пока ты переодевался, она снова позвонила. Машина ждет перед домом, в вертолетном варианте. Тебе стоит поспешить. – Она оценивающе оглядела его с головы до ног. – Это подвязки?
– Да. Носки шерстяные, не эластичные.
– Ух ты. – Рейни изобразила, что обмахивается веером. – Не могу дождаться.
Недертон чмокнул ее в щеку:
– Сейчас в голове вместо мыслей носки, но я тоже тебя люблю.
Он вспомнил жест из старого фильма и легонько приподнял тростью котелок.
– Звони, если понадоблюсь.
– Обязательно, – сказала она.
Вечер был холоднее, чем Недертон ожидал; выйдя на улицу, он увидел облачко своего дыхания и погладил шов на рукаве плаща, прежде чем вспомнил, что одежда ненагреваемая. Забросив трость на плечо, он двинулся дальше. Впереди демаскировалась дверца, опустилась подножка.
– Заходите, – произнесла изнутри Лоубир.
Недертон залез в машину. Лоубир там не было.
– Я в Чипсайде, – сказала она, когда дверца за ним закрылась. Голос шел со всех сторон сразу. – Усаживайтесь.
Недертон опустился на сиденье в заднем конце машины, чтобы сидеть лицом по ходу движения. В салоне еще немного ощущался запах ароматической свечи. Машина бесшумно и плавно пошла вверх.
– Хотите обзор? – спросила Лоубир.
– Нет, спасибо. – Недертон предпочитал бежевые стены.
Трость лежала на овальном столе, котелок рядом с ней.
Машина уже поднималась, и он ощущал лишь слабое движение вперед, хотя знал, что впечатление, скорее всего, обманчивое – несущий квадрокоптер был не только бесшумный, но и очень быстрый.
Скоро машина пошла вниз. Недертон понял, что она села, только потому, что перестал чувствовать движение. Он взял шляпу и трость и вылез из мягкого углубления. Дверца открылась. В нее ворвался стук лошадиных копыт, грохот колес по брусчатке, далекий паровозный гудок.
Недертон вышел из машины. Две дамы в кринолинах изумленно уставились на него, вернее, на демаскированную часть дверцы. Наверняка посетительницы. Боты, создававшие впечатление многолюдности, не реагировали на отклонения, а немногочисленные местные жители обычно возмущались всем, что выходит из образа.
Больше всего Недертон любил здешнее небо, и дневное, и ночное. Какие-то эффекты прятали от глаз и шарды, и все прочее, что разрушало бы дух эпохи. Час был поздний, улицы выглядели менее оживленными, но не опустели, как обычно при его встречах с Лоубир. Джентльмены гуляли, потягивая послеобеденные сигары, жрицы любви вышли на промысел, орудовал целый музей древней преступности, одно из главных здешних увеселений.
– Спасибо, что пришли, – произнесла рядом Лоубир. Так неожиданно, что Недертон даже вздрогнул.
– Рейни упомянула Фиринг, – сказал он.
– Разумеется, – ответила Лоубир.
Цилиндр совершенно менял ее черты, главным образом потому, что прятал белый кок, без которого она выглядела педантичной, даже глуповато-занудной. Ее наряд, как и его, подразумевал траур, возможно из уважения к вечной скорби Фиринг.
– Сюда, пожалуйста. – Лоубир направила его в сторону собора Святого Павла. – Вы были здесь в годовщину Второго великого пожара? Двадцать девятого и тридцатого декабря?
– Нет, – ответил Недертон. – А как ее отмечали?
Он обогнул мальчишку-нищего, безногого на тележке, практически наверняка бота.
– Дерьмо собачье! – хрипло выкрикнул вслед мальчишка.
– С помощью систем, скрывающих шарды, воспроизвели пожар, случившийся от немецких зажигательных бомб в тысяча девятьсот сороковом, – сказала Лоубир. – Особенно впечатлял закат второго дня. Сюда, пожалуйста.
Она свернула влево, в узкий проулок, где им неудобно было идти рядом. Здесь запахи косплейной зоны, хотя Недертон и знал, что они искусственные, напомнили, за что он ее так не любит. На улице пахло конским навозом, здесь в ноздри ударила аммиачная вонь мочи. Дальше она немного ослабела, но совсем не исчезла.
– Пришли.
Лоубир резко остановилась. Слева от Недертона приоткрылась толстая деревянная дверь, которую он до того не заметил. В тусклом свете свечей на него яростно щурилась Фиринг. Она что-то выставила перед собой двумя руками. Пистолет, сообразил Недертон. Эпохи округа и ровно такой, какой предпочитала ее тамошняя молодая версия.
– Добрый вечер, Кловис, – сказала Лоубир, снимая цилиндр.
– Не рассусоливай. – Фиринг отступила на шаг и немного опустила пистолет.
Лоубир шире открыла дверь и быстро вошла. Недертон шагнул за ней, в последний миг вспомнив снять котелок.
Фиринг, оставив пистолет в правой руке, взяла левой канделябр с оплавленными белыми свечами и кивнула в узкий проход позади себя.
– Туда, – сказала она. – Он сквозной.
73Сингулярность
Верджил принес ланч: гамбургеры из лучшего бистро в Догпэтче, где не продавали еду навынос, но не устояли перед его профессиональным обаянием. Теми же приемчиками и неведомым количеством денег он обеспечил микроавтобусу со свеженанесенным веганским логотипом место на парковке за этим хипстерским супермаркетом.
Верити, жуя бургер, думала, какой же пасмурный выдался день, потом сообразила, что дело в тонированных стеклах, а солнце сияет по-прежнему.
Дрон расположился у пассажирской дверцы, спиной к салону. Он просунул тонкое черное щупальце с камерой в узкую щелку над правым передним стеклом и высматривал аэродроны. Коннер, видимо, перевел его на автоматику, поскольку ничего не говорил с тех пор, как Верджил ушел за ланчем. Тлен тоже не проявлялась.
– Мешаю есть? – спросила Рейни из дрона.
– Нисколько, – ответила Верити. – Где Уилф?
– В Чипсайде.
– Это район?
– Улица. Но главным образом – самая популярная косплейная зона. Посетители должны одеваться соответственно. Большая часть видимого населения – боты.
– Боты?
– Вроде периферали, но неорганические, неразумные, обычно дистанционно управляемые. Впрочем, кто-то там и правда живет, поэтому Уилф туда и пошел. Вместе с Лоубир в гости к ее приятельнице. Они обе очень старые, старше всех, кого знаю.
– Сколько им лет? – спросила Верити.
– Ну, сама Лоубир в вашем срезе, в две тысячи семнадцатом, уже есть. Ребенком.
Верити уставилась на дрона, позабыв про картошку фри в картонной коробке.
– И ей, и ее приятельнице по сто двадцать с чем-то, – продолжала Рейни. – Их биологические часы несколько раз перезапускали, и речь не только о косметических операциях. Лоубир делает и косметику, а Кловис отказывается. Говорит, она старая клюшка и должна так выглядеть.
– Клюшка?
– Выражение ее молодости.
– И сколько у вас люди живут? – спросила Верити.
– Насколько я слышала, сто шестьдесят – примерно верхняя граница сохранения полной дееспособности, но она все время повышается.
– А тебе сколько?
– Двадцать семь, – ответила Рейни.
– И ты столько проживешь?
– Нет, если этого не захочет кто-нибудь, кому такое по карману. А люди, которым такое по карману, обычно не хотят, чтобы другие жили так же долго.
– Почему?
– Раньше победителем считали того, кто умер, владея наибольшим количеством игрушек. Теперь это тот, кто живет дольше всех, сохраняя игрушки.
– Лоубир и ее приятельница настолько богаты? – Верити сообразила, что по-прежнему держит коробку с картошкой, и поставила ее на сиденье.
– Нет. Лоубир во время джекпота стала нужна очень богатым людям, и они начали ее перезапускать. Она по-прежнему им нужна, даже нужнее, так что ее по-прежнему перезапускают. Кловис была замужем за членом парламента, когда это еще имело какое-то значение, и ее муж помог неким влиятельным людям приобрести влияние иного рода. Очевидно, кто-то по сей день продлевает ей жизнь в знак благодарности.
– А что такое джекпот? – спросила Верити, по-прежнему обращаясь к спине дрона.
– Черт, – произнесла Рейни совершенно другим тоном. – Именно этого мне упоминать и не следовало.
Верити глянула на Верджила. Тот щурился на дрона, а сейчас перевел взгляд на нее.
– Слышал кое-что от Коннера, – заметил он. – У него выходит, что их временная линия – одна большая жопа.
– Но вы меняете события, так что у нас не обязательно это будет, – обратилась Верити к Рейни.