— Странно… Ведь ещё совсем недавно рисунок был. Не далее, как вчера — точно.
— Вот, взгляните, — Яра раскрыл тетрадь, реквизированную у диакона Пчоловского. — Может, это изображение больше похоже на оригинал?
— Даже не знаю, что вам сказать. Насчёт «ц» и цифры под стрелкой сомнений у меня нет. Но вот то, что вы приняли за букву «м», выглядит не очень разборчиво, впрочем, так же, как и в пропавшем документе… Может, на самом деле кто-то слитно написал две «л»?
— Что ж… Это меняет дело, — язвительно отметил профессор, расцветая хитрой, заговорщической улыбкой, совершенно не свойственной его, обычно простому и добродушному русскому лицу.
А вот Плечов ни о чём ещё не догадался…
Пока!
Когда учёные вышли из костёла на улицу, там их уже поджидал вездесущий нарком Цанава!
— Опять вы не поставили меня в известность о своих планах! — возмущённо процедил он. — С этой секунды за вами по пятам днём и ночью будет неотступно следовать наш сотрудник. Младший лейтенант Бурмистренко.
— Я!
Из-за широкой спины старшего майора выскочил невысокий худощавый юноша и почтительно наклонил подбородок с ямочкой.
— За каждого из них отвечаешь головой, ясно?
— Так точно!
— Смотри, Василий: от этой интеллигенции можно ожидать любых неприятностей.
— Понял.
— Если вдруг откопают какие-то сокровища и не захотят передавать их нашей родной советской власти — можешь действовать по собственному усмотрению, вплоть до применения табельного оружия.
— Есть!
— И зачем лепить из нас какую-то антисоветскую контру? — решил немного сгладить ситуацию Плечов. — Клянусь мамой, мы с вами заодно!
— А к викарию Колосовскому — без моей санкции — зачем пожаловали?
— Получить разъяснения по поводу рисунка, данные которого вы лично подвергли сомнению.
— Какого ещё рисунка?
— Ну, где «ц» и 40 м.
— И до чего вы договорились?
— Что, возможно, для любого русского офицера, каждый храм — церковь, а расстояние он и вовсе измерял не в метрах.
— При чём здесь русский офицер?
— О, это долгая история.
— Я никуда не спешу.
— Во время Отечественной войны 1812 года один из Радзивиллов — Доминик Иероним — собрал добровольцев из польской шляхты, чтобы принять участие в походе Наполеона.
— Ну и…
— А после поражения под Бородино был вынужден бежать вместе с ним из России.
— Через Несвиж?
— Ну да. А как же ещё? Оставлять своё имущество на разграбление орде он не собирался!
— Какой такой орде?
— Нашей. Русской. Или вы не знаете, что европейцы всегда считали нас нецивилизованными варварами?
— Знаю. Но можешь продолжать. Я весь внимание.
— Хорошо. Только не перебивайте меня больше…
— Ладно, считай, что мы договорились.
— 30 ноября 1812 года в Несвиж вошел преследующий неприятеля полк Карла Кнорринга из корпуса Сергея Алексеевича Тучкова. Местные евреи, сполна натерпевшиеся от чрезмерной жадности здешних правителей, поспешили донести им о несметных княжих богатствах, и Тучков с Кноррингом решили немедленно приступить к допросу доверенного лица Радзивиллов, не успевшего сбежать вместе со своими хозяевами — некоего пана Альберта Бургельского, — с одной-единственной целью: выведать, где находятся вожделенные сокровища. Вскоре тот не выдержал побоев и указал на заветное место.
— Да… Что ни говори, школа правильного допроса — великое дело! Можно сказать — искусство, мастерство, которое не пропьёшь.
— О чём вы, Лаврентий Фомич? — с плохо скрываемым презрением во взгляде покосился на него профессор, ставивший ненасилие во главу своего философского учения (о чём наркому конечно же ничего не было известно).
— Об умении выбивать нужные показания, — уточнил Цанава.
— А…
— Разрешите я продолжу? — не выдержал Плечов, боявшийся потерять нить разговора.
— Валяй!
— … Тучков по старой русской традиции попытался присвоить часть богатств, но об этих планах неожиданно пронюхал командующий Дунайской армией Павел Васильевич Чичагов. Он прижал командующего корпусом к стенке и потребовал немедленно вернуть всё, что прилипло к его рукам… После этого драгоценности описали, погрузили на подводы и отправили в разные стороны великой необъятной страны. В Харьков ушла коллекция монет и медалей (около 12 209 штук), в Москву — религиозная утварь, в Санкт-Петербург — картины, гобелены, посуда и прочее барахло. Однако большая часть сокровищ исчезла. Причём — бесследно, будто испарилась! То ли царские генералы, как это не раз уже бывало в нашей истории, успели прикарманить ненадолго оставшееся без присмотра добро, то ли оно просто потерялось в пути…
— А золотых апостолов случайно не постигла такая же судьба?
— Убеждён, что нет!
— Откуда такая уверенность?
— С тех пор кто-то запустил в обиход слух о том, что обделённый трофеями Карл Кнорринг зарыл их до лучших времён где-то на территории Несвижского дворца.
— Во как?
— То место он будто бы изобразил на рисунке и оставил его на хранение тогдашнему настоятелю костёла Наисвятейшего Божьего Тела, как ни странно, — весьма лояльному к русскому царю. Но привередливая судьба распорядилась совершенно иначе… 17 августа 1813 года в бою при Кульме[25] полковник был тяжёло ранен, а спустя несколько лет и вовсе умер… Как утверждают шутники: окончательно и бесповоротно.
— Отставить чёрный юмор… Вы ничего не приврали?
— Нет конечно.
— Ну, раз так, товарищ младший лейтенант, оружие можете не применять, — милостиво позволил нарком.
— Есть не применять.
— Но следить за ними ты по-прежнему обязан в оба глаза.
— Понял.
— Ну а я присоединюсь к вам только в пятницу, если, конечно, раньше ничего сверхъестественного в Несвиже не случится.
— Будем надеяться, — тяжело вздохнул привыкший уже к разным неожиданностям профессор, поблескивая глазами — озорными и не утратившими блеска.
— Ну что скажете, Фёдор Алексеевич? — очутившись во владениях Ядвиги Мечиславовны, завязал серьёзный разговор Плечов.
— По поводу чего? — прикинулся непонимающим Фролушкин.
— А то ты сразу не догадался? Что означает твоя реплика «это меняет дело»?
— Пошевели мозгами сам… Если они есть, конечно.
— Сомневаетесь?
— Нет конечно. Пытаюсь встряхнуть твой разум, и заставить неглупую башку думать.
— Неужели тебе посчастливилось разгадать тайну буквы «м»?
— Смотри-ка — угадал! И голову при этом шибко напрягать не пришлось.
— Я жду объяснений.
— Хорошо… В тетради Пчоловского искомый знак больше напоминает две рядом стоящих буквы «л». Мне кажется, в той записке, которую он мне передал от Григория Викентьевича, их тоже умышленно слили воедино…
— С какой целью?
— Чтобы окончательно сбить нас с толку.
— А что может скрываться за этими двумя «л»?
— Литовский локоть. Знаешь такую меру длины?
— И как я сразу не догадался? Как не разрешил мгновенно столь элементарную задачку? Лох! О! Самый настоящий лох!
— Ничего страшного. И на старуху бывает проруха! Так ведь говорят в нашем народе?
— Литовский локоть, то есть шестьдесят два сантиметра, а Cлавка хотел превратить их в целый метр и таким образом донельзя усложнить нашу задачу, — продолжал бичевать себя Плечов.
— Какой ещё Славка? — ухватился за ниточку Фёдор Алексеевич.
— Да это я о себе, — засмущался Яра, понимая, что сболтнул лишнего, допустил непростительную оплошность.
— О себе? В третьем лице? Раньше ты до такого не опускался.
— Извини, батя, позже всё объясню.
— Надеюсь.
— Давай вернёмся к нашим баранам… Если принять во внимание, что на рисунке два «л», то речь по идее также может идти и о мифическом логойском[26] локте, не правда ли?
— Маловероятно. Многие учёные подвергают сомнению само существование такой меры длины, но даже если ею кто-то кое-где и пользовался, в любом случае разница между мифическим логойским и литовским локтем — невелика.
— Согласен. В принципе ею можно спокойно пренебречь. Однако поправку в несколько сантиметров всё же надо сделать — на всякий случай…
— Обязательно.
— А как поступим с «ц»?
— Завтра целый день проведём на территории замка, где отметим для себя все элементы дворцовой архитектуры, начинающиеся на эту букву.
— Правильное решение, товарищ профессор.
— Там по месту и определимся.
— Будем считать, что договорились…
В этот момент дверь скрипнула, и на пороге дома появился младший лейтенант Бурмистренко с шинельной скаткой в руке.
— Извините. Но я к вам.
— Добро пожаловать!
— Можете не обращать на меня ни малейшего внимания. Я где-нибудь на шинельке покемарю.
— Как тебя по батюшке?
— Кондратьевич. Но для вас просто Вася.
— А я — Слава. Тебе сколько лет?
— Двадцать шесть… Исполнится… Скоро… А вам?
— Двадцать восемь.
— Выходит, мы почти ровесники?
— Ну да. Два года — ничтожная, по сути, разница.
— Согласен.
— Поэтому и вести себя будем соответственно. Обращаясь друг к другу исключительно на «ты», без лишних понтов и всякой там служебной субординации.
— Не возражаю.
— Вот и славно. Спать будешь не на полу, а в кровати. Правда, придётся делить её со мной, но это так, издержки производства. Смотри, какая тут ширь, при необходимости в ней и десять чекистов разместить можно. Притом — легко и непринуждённо.
— Такой, как у меня, комплекции — точно! — добродушно улыбнулся лейтенант. — Вы чай пить будете?
— Говорили — балакали, сели и заплакали. Говори мне «ты». Только что ведь договорились!
— И что — будешь?
— А то как же?!
— У меня и сахарок есть. И варенье вишнёвое имеется, мамка готовила.
— Прекрасно… Пани Ядвига… Давайте кипяток, устроим внеплановые вечерние посиделки.