— Отлично!
— Этот юноша на самом деле тот, за кого пытается себя выдать?
— Да.
— Как-то не больно вы похожи.
— Не сомневайся — сын. А также — сподвижник, преемник и единственный продолжатель моего оригинального философского учения.
— Мы, с твоего позволения, выйдем с ним в коридор и немного поболтаем тет-а-тет.
— А что, моё присутствие может стать помехой для откровенного разговора?
— Нет, но…
— Если вы считаете, что я питаю какие-то иллюзии по поводу своего скорого выздоровления, то это конечно же не так. Каждый учёный, особенно философ, непременно чувствует приближение своей кончины. Бояться, паниковать перед тем, как уйти навсегда, он никогда не станет. А вот дать последние напутствия потомкам не просто должен — обязан!
— Не спеши. У нас впереди — не один десяток лет.
— Как бы не так!
— Лечащему врачу надо доверять на все сто! А то и на двести!
— Дорогой Михаил Львович. Сам знаешь — у тебя золотые руки…
— Спасибо.
— Я благодарен им за всё — и, в первую очередь, за то, что даже после такой сложнейшей операции, пребываю в здравом уме и могу свободно, не напрягаясь, излагать свои — иногда неординарные — мысли!
— Прекрасно.
— Так вот. Этот самый, присущий мне здравый ум как раз и подсказывает, что пришла пора прощаться с мирской жизнью.
— Федя, родной…
— Только не надо ля-ля, Миша… Впереди у нас — целая вечность! Что может быть прекраснее?
— На тот свет мы всегда успеем, — поспешил принять сторону доктора Плечов. — А пока… И здесь — на Земле — дел невпроворот. По самое горло.
— Согласен! — Профессор Фролушкин попытался приподнять туловище. Не получилось. — Вот видите: полная недееспособность. Ну да ладно… Идите — поболтайте немного за моей широкой спиной, господа заговорщики! Потом выскажете своё мнение.
— Разрешите представиться, старший лейтенант госбезопасности Савицкий! — приложив руку к околышу фуражки, бодро отрапортовал Леонтий, преданно заглядывая в глаза знаменитому эскулапу, следом за Ярой вышедшему в коридор.
— Очень приятно. Доктор Лычковский.
— Михаил Львович… Дорогой! Как же я мечтал встретиться с вами!
— Мы с вами знакомы?
— Никак нет. Но теперь будем, не так ли?
— Логично.
— Я ведь по первому образованию — фельдшер. И уже много лет собираю различные истории о деятельности белорусских лекарей. Чтобы потом печатать их в различных рабочих газетах. Под псевдонимом, конечно. Хобби у меня такое.
— Похвально! От меня что требуется?
— Вы ведь стажировались у самого Мечникова, не правда ли?
— Так точно. У Ильи Ильича, Нобелевского лауреата в области медицины.
— Вот-вот… О вашем высочайшем хирургическом искусстве в Белоруссии слагают легенды.
— Спасибо за комплимент.
— Взять хотя бы случай с небезызвестным Аароном Гдалем из Городеи[35].
— Вы даже о таком знаете?
— А как же, дорогой Михаил Львович, а как же! О той истории писали все польские газеты!
— И где ж вам посчастливилось их читать?
— В советском Минске.
— Да?
— Да… Работа, знаете ли, у нас такая.
— Понял.
— Я, с вашего позволения, вернусь к тому замечательному эпизоду ещё раз.
— Зачем?
— Напишу статью — и отправлю по почте в «Медицинский работник».
— Что это за чудо? — искренне удивился Лычковский, совершенно не следивший за отечественной периодикой — в отличие от международной.
— Под таким названием два года тому назад в столице нашей Родины возобновили выпуск знаменитой «Медицинской газеты».
— А…
— Ради бога, не подумайте обо мне плохо. Если какой-то печатный орган вам не очень нравится или чем-то не устраивает, я могу запросто написать и в «Известия», и в «Правду».
— А в «The Boston Medical and Surgical Journal»[36] — слабо?
— Куда-куда?
— Мне всё равно. А вам, дорогой товарищ Ярослав?
— Я только «за», — неуверенно протянул Плечов, честно говоря, очень сомневавшийся в существовании журналистского таланта у своего «телохранителя». — Жители нашей великой столицы имеют право знать, какие светила медицины практикуют в глухой, казалось бы, провинции…
— Значит, предложение принято, — многозначительно подытожил Михаил Львович. — Но его выполнение желательно отложить. Хотя бы на денёк: работа!
— Что стоишь как вкопанный, Леонтий Михайлович? Оставь нас ненадолго. Хотя бы на несколько минут.
— Но…
— Никаких «но»… Слыхал ведь? В следующий раз товарищ доктор непременно уделит тебе максимум своего драгоценного внимания. Только блокнот не забудь взять. И карандаш поострее заточить.
— Приходите, пожалуйста, завтра в тринадцать ноль-ноль, — улыбнулся Михаил Львович. — Заодно и пообедаем.
— Спасибо за приглашение! — расплылось-растянулось в счастливой улыбке обычно строгое и сосредоточенное лицо чекиста.
Лычковский обнял Ярослава за талию и повёл по длинному больничному коридору, не останавливаясь и ни на миг не умолкая.
— Вот, что я вам скажу, молодой человек, — состояние вашего отца далеко не столь оптимистично, как кажется ему самому. Пулю я, естественно, извлёк, но, вследствие повреждения крупных сосудов и — особенно — тяжёлого ранения лёгкого, образовался так называемый гемопневмоторакс, то есть в плевральной плоскости собралась не только кровь, но также и воздух.
— Бога ради — ещё раз, только человеческим языком. Сделайте лёгонькую поправку на йододефицитность моего несчастного организма.
— Не наговаривайте на себя — на идиота вы точно не похожи.
— И чем чреват этот гемо… пневмо…?
— Внезапной смертью. Конечно, Федька — фрукт ещё тот и так просто не сдастся.
— Федька?
— Да-да, не удивляйтесь: наши отцы одно время вместе работали в Несвижской гимназии, дружили семьями, сообща проводили редкие выходные. А мы с Федькой вообще были «не разлей вода»: гоняли мяч, били из рогаток белок, неимоверно расплодившихся в городском парке, вместе противостояли обнаглевшим соседским ребятишкам, часто залезавшим в наш общий огород…
— Теперь всё ясно. Значит, лишний раз упрашивать вас сделать для него всё возможное и невозможное — не имеет никакого смысла?
— Абсолютно верно, мой юный друг.
— От меня потребуется какое-то содействие?
— Учитывая вышеизложенное, старайтесь не оставлять его без присмотра. По крайней мере надолго.
— Это уж как получится… Знаете, в последнее время так сложилось, что я практически не волен распоряжаться собственной судьбой.
— Как вас звать?
— Ярослав.
— А по батюшке?
— И… Фёдорович, естественно.
— Понимаю, Ярослав Фёдорович. И чего же такого вы натворили, что господа чекисты круглые сутки вас преследуют по пятам?
— Секрет.
— Раскроете?
— Позже. Завтра мы с Леонтием Михайловичем…
— Простите, с кем?
— С моим личным «телохранителем» — старшим лейтенантом Савицким. В обед нагрянем к вам в гости и обсудим все наболевшие вопросы.
— Да… Кстати… Он не так прост, как кажется на первый взгляд.
— Вы уверены?
— Да… Мы, доктора, наилучшие физиогномисты на всём белом свете…
— О, вы ещё главного среди них не видели! Самый настоящий зверь!
— А фамилия у того страшного животного есть?
— Есть. Цанава.
— Где-то я уже это слыхал…
— Может, по радио? Всё же Лаврентий Фомич — нарком внутренних дел Белорусской Советской Социалистической Республики.
— Точно! Вспомнил… Мой вам совет: держитесь подальше от таких типов!
— Скажите ещё, как это сделать? — грустно улыбнулся Ярослав. — Ведь не я их, они меня не хотят оставлять в покое.
— Печально.
— Вот и я о том же. Поэтому… Просто пожелайте мне удачи, товарищ доктор — и будем надеяться на лучшее!
— Храни вас Господь!
— О! Так даже лучше!
Плечов тепло распрощался со знаменитым хирургом, торопившимся в свой служебный кабинет, расположенный в конце длинного коридора — у самого входа в лечебницу — справа от дверей, и, жестом наказав Савицкому оставаться на прежнем месте, повторно вошёл в палату — отдельный бокс с одним-единственным пациентом: профессором Фролушкиным.
— Признаюсь, я думал, что ты уже ушёл домой, — грустно вздохнул Фёдор Алексеевич.
— А зря. Сам же учил: каждый человек непременно должен оставаться благодарным. В противном случае он превращается в животное.
— О! Ты, оказывается, запомнил. Значит, не всё ещё потеряно.
— И не просто запомнил, а с тех пор принял твоё учение, как обязательное руководство к действию. На добро неизменно отвечаю только добром. И уже чувствую, как идёт обратная реакция.
— То есть?
— С недавних пор окружающие люди начинают относиться ко мне не с ожесточением, не со злобой, не с плохо скрываемой ненавистью, разъедающей наше справедливое социалистическое общество изнутри, а с приязнью, иногда даже с откровенной симпатией. Откликаются, помогают, содействуют, даже когда я их об этом не прошу. Взять хотя бы Леонтия Михайловича.
— А это ещё кто?
— Человек, которого ко мне приставил Цанава. Как я его в шутку называю — личный телохранитель.
— Теперь понятно.
— Ведь мог же упереться, мол: «Ни шагу из дома! Это не просьба, это приказ!» — а он: «Что не запрещено, то в принципе можно», — и препроводил меня в районную больницу. К вам.
— Может, при этом он преследовал какие-то свои тайные цели?
— Вряд ли.
— А ты проверь.
— Как?
— Никогда бы не подумал, что вы такой узколобый, товарищ аспирант!
— Секундочку. — Яра наконец догадался, что хочет от него Фёдор Алексеевич и, метнувшись к двери бокса, сильно толкнул её вперёд. Да так, что подслушивавший Савицкий отлетел к противоположной стене коридора и больно ударился спиной.
— Я только хотел узнать… — начал оправдываться он.