— Спасибо! Ты самый лучший сын на свете… — Фролушкин поставил свой чемодан у спинки широченной железной кровати, стоявшей посреди комнаты, и начал шарить в нём, пытаясь найти обещанный Цанаве напиток. Наконец нащупал узкое горлышко и, спустя мгновение, вытащил на свет красивую фигурную бутылку. Заодно прихватил и попавшийся под руку бумажный пакет с пирогами.
— Готово! — тем временем донеслось из кухни.
Мужчины выстроились в шеренгу и гуськом потянулись на женский зов по свежевыкрашенному коридору.
— Выпьешь с нами, доченька? — решил не тянуть резину Фёдор Алексеевич.
— Нет, что вы? Я ведь ещё кормлю, — зарделась-засмущалась Фигина.
— Второй год парню… Ты что же, до совершеннолетия его сиськой баловать собралась?
— Время покажет… Ну да ладно, пойду к Шурику, вы и без меня управитесь.
На столе уже стояли три тщательно протёртых абсолютно одинаковых стакана из какого-то подарочного сервиза, купленного молодожёнами сразу по прибытии в Минск. Профессор, не медля, наполнил их практически до краёв и предложил «собутыльникам» выпить за свой долгожданный приезд.
Лаврентий Фомич тщательно отрепетированным движением опрокинул посудину и, ещё не допив до конца, восхищённо взвёл вверх большой палец правой руки, демонстрируя своё отношение к дегустируемому напитку, после чего, игнорируя стоящий возле него в огромной миске овощной салат, накинулся на мясные деликатесы, которых Ольга накромсала целый медный поднос.
Славка напротив — лишь слегка пригубил напиток и принялся паковать за обе щёки винегрет, по которому успел основательно соскучиться.
Фёдор Алексеевич, всегда и во всём предпочитавший золотую середину, решил действовать по-иному. Он выплеснул внутрь себя ровно полстакана и теперь степенно, без лишнего, по его же собственному выражению, ажиотажа, начал поглощать разнообразную закуску, отдавая поочерёдно предпочтение то «пальцем напханной колбасе», то палендвице[3] — и всё это вперемешку с овощами (картошкой, свеклой, фасолью, кислыми огурцами и капустой), входящими в состав популярного русского блюда под французским названием винегрет, а также привезёнными из Москвы домашними пирогами, которые профессор использовал вместо хлеба.
Как вдруг… За стенкой раздался звонкий крик. Недолгий, но требовательный.
— Санька! — улыбнулся счастливый Плечов, ставя на стол недопитый стакан. — Выпейте, товарищи… За его здоровье!
— А ты?
— Я, пожалуй, воздержусь.
— Если так обмывать собственного первенца, — возмущённо пробубнил Цанава, исподтишка наблюдавший за тем, как профессор откупоривает следующую бутылку с броской оригинальной этикеткой, — то он непременно вырастет немощным и хилым… За наследника надо до последней капли!
— Не могу. Давно не тренировался.
— Тот, кто называет себя мужчиной, без предварительной подготовки в любое время дня и ночи обязан дать отпор любому — даже более сильному противнику, выпить грамм сто пятьдесят-двести горячительного напитка, — и удовлетворить самую знойную женщину. Согласен?
— Так точно, товарищ старший майор!
— Что ж, гордись: принимаю тебя в кавказцы.
— Спасибо за доверие…
— За это и выпьем!
— Охотно.
— Только до дна!
В этот момент дверь скрипнула, и на пороге кухни выросла щуплая фигурка Фигиной с крепким белобрысым бутузом на руках, плотно прижимающимся к маминому телу.
— Теперь моя очередь! — не терпящим возражений тоном заявил Лаврентий Фомич, одновременно жестом наказывая профессору очередной раз наполнить тару. — Тост! Ещё в глубокой древности философы всех мастей пытались выяснить, в чем же заключается смысл нашей земной жизни. Причём некоторые из них не без оснований утверждали, что истина в вине. Если выражаться на латыни: «Ин вино веритас!»
— Не забывайте, дражайший Лаврентий Фомич, у этой фразы есть малоизвестное продолжение…
— Да? И какое?
— «А здоровье — в воде!» — уточнил профессор.
— Возможно, — ничуть не стушевался нарком, продолжая и дальше гнуть свою линию. — Кто из нас не любит собраться с друзьями, чтобы поболтать по душам под рюмочку-другую превосходного грузинского вина? Да и все лучшие идеи зарождаются именно в дружеской беседе под воздействием этого чудотворного напитка! Но есть вещи, которые пьянят больше вина. Женщины… Именно они делают нас настоящими мужчинами. За прекрасных дам, за барышень, за советских тружениц и самую достойную из них, твою, Ярослав Иванович, супругу Ольгу Александровну!
— С удовольствием! — откликнулся Ярослав.
— Прекрасно! Или, как любит выражаться товарищ профессор — шарман, что в переводе с французского означает прелестно, великолепно, если мне, конечно, не изменяет память.
— Разве такому красавцу кто-то может изменить? — подыграла разошедшемуся наркому Фигина. — Тем более, какая-то взбалмошная память.
— Правильно мыслите. Эх, хороша всё-таки зараза!.. Правда, немного отдаёт клопами — однако, терпимо… Может, ещё по единой, как смотрите на такое предложение?
— Не возражаю, — вошёл в раж Фролушкин.
— «Хенесси»… Где вы его берёте?
— Раньше я частенько ездил по заграницам и регулярно контактировал с людьми, знающими толк в добротной выпивке.
— Замечательно… И как много у вас такого добра?
— К сожалению, почти ничего не осталось. Одна-две, может, три бутылки из некогда огромной коллекции.
— Злоупотребляете?
— Нет. Изредка наслаждаюсь. Причём делаю это с огромным удовольствием. Совсем не так, как мой любимый ученик — я имею в виду Ярослава Ивановича.
— И правильно! Выпивка ведь не самоцель, а средство для поднятия тонуса. Питьё должно быть в радость, в кайф — как говорит наша сегодняшняя молодёжь!
— Логично.
— Водка для таких целей абсолютно не подходит. Это напиток для тех, кто хочет напиться — и забыться. Потому и потребляют её залпом, кривясь, морщась, занюхивая рукавом.
— Правильно!
— Я вот что задумал… Чтобы пополнить иссякающие запасы, мы вам непременно выпишем внеочередную долгосрочную командировку за рубеж — во Францию, к примеру, уважаемый Фёдор Алексеевич.
— Двумя руками — «за»!
— Завтра же позвоню своему влиятельному другу, кстати, земляку и тёзке…
— Лаврентию Павловичу? — мгновенно догадался Фролушкин.
— А то кому же… Пусть он поможет определить вас на какой-нибудь международный философский конгресс, а?
— Не возражаю. Только не сейчас. Работы много — как-никак на носу новый учебный год. Вот в январе, на зимних каникулах, в самый раз будет.
— Что ж. Договорились. В январе — так в январе. Давайте ещё по рюмашке — на коня, и я поскакал.
Выпили.
Закусили.
— Спасибо, Лаврентий Фомич, что не побрезговали, проведали нашу дружную семейку, — промокнув салфеткой губы, отвесил вежливый поклон Ярослав. — Заходите в любое время дня и ночи, товарищ старший майор, мы с Оленькой всегда будем искренне вам рады.
— Зайду непременно… А сейчас — пора. «Бывайце здаровы, жывице багата». Так, кажется, утверждается в популярной белорусской песне?
— Ну, почти… — снисходительно согласился Плечов, знавший толк в современной советской музыке.
— Что-то я не могу припомнить такого произведения, — сделала недоумённое лицо его благоверная. — Кто его исполняет?
— Лариса Александровская[4]… Впрочем, недавно эту песню спел твой любимый Утёсов. В переводе Михаила Исаковского…
— А в оригинале, кто автор сих прекрасных слов?
— Белорусский поэт Адам Русак! — с гордым видом сообщил Цанава, и в компании всезнающих философов старавшийся не терять своё лицо.
— А по отчеству? — продолжала допытываться любознательная Ольга.
— Герасимович… Впрочем, рановато ещё его по батюшке величать. Только-только тридцать пять мужику исполнилось.
— А вам сколько лет, если не секрет? — не замедлил поддеть его Плечов. Как это у него не раз уже получалось — в стихотворной форме.
— Нет конечно, — не стал напускать туман нарком. — Какие тут могут быть секреты? Сороковой пошёл.
— Четыре года разницы. Всего-то навсего? А говорите — рановато…
— Тебя забыл спросить, — улыбнулся Цанава.
— Нет, три-четыре десятка лет — это уже не мало, как ни крути, как ни верти, — большая и лучшая половина жизни позади! — не сдавался Ярослав.
— Я погляжу, ты, как Пушкин, уже стихами говорить начал, — пробурчал Лаврентий Второй, как его за глаза называли подчинённые. — Нарком сказал рановато, значит, рановато!
— Уймитесь, детки! Прекратите бессмысленные прения. Вот доживёте до моих седин, тогда и будете дискутировать на столь щепетильную тему! — быстро поставил их обоих на место Фёдор Алексеевич.
Упрямый Яра всё равно раскрыл рот, собираясь «продолжить прения», но его благоверная, не любившая псевдонаучные споры, решила повернуть разговор в совсем другое русло:
— Видишь, родной, как мы с тобой отстали от новаций культурной жизни?
— Нет, не вижу…
— Не ходим ни в театр, ни на концерты, ни в кино. Куда такое годится?
— Так ведь ребёнок у нас, Оленька… Махонький… Потерпи немного.
— Дети ни в коем случае не должны мешать неустанному повышению культурного уровня родителей.
— Совершенно верно! — поспешно принял сторону хозяйки Цанава. — Скоро в Минске состоится очередной отчётный концерт народных исполнителей и творческих коллективов советской Белоруссии, у меня, к счастью, осталось несколько лишних пригласительных билетов. Не побрезгуете?
— Что вы такое говорите, уважаемый Лаврентий Фомич? Всей семьёй непременно посетим это уникальное мероприятие!
— Старика уважить не забудьте! — напомнил о себе Фёдор Алексеевич, вытирая руки небольшим вафельным полотенцем.
— А с Шуриком кто останется? — строго спросила Фигина.
— Понял, всё понял… Вот, значит, ради чего вы меня к себе заманили, — шутливо запричитал профессор. — Нянька бесплатная понадобилась!
— Я дам три пропуска — на всех, а кто кого глядеть будет — вы и сами разберётесь. Пошли, Ярослав Иванович, проведёшь меня к машине…