Подобравшись ближе, агент обнаружил… очередное тело, аккуратно положенное прямо на старую могильную плиту, вокруг которой и стояла толпа.
Конечно же это был Сидор Епифанович Бальбуза, точнее, его труп.
— Вот, выловили из пруда, — как бы оправдывался перед наркомом невысокий плотный красноармеец с узкими азиатскими глазами: может, киргиз, а может, казах.
Лаврентий Фомич свирепо сжал зубы и резко повернул туловище вправо, — в ту сторону, откуда только что подошла дружная компания.
— Явились наконец… — глухо пробурчал он, придавая голосу напускной строгости. — Не запылились!
— Мы люди пунктуальные. Взгляните на часы — без одной минуты восемь, — с максимальной вежливостью в голосе парировал Плечов.
— И как вам нравится такое безобразие?
— Так же, как и вам…
— У него отверстие от пулевого ранения. Прямо посредине лба. Кто, я спрашиваю, кто научил этого долбанного диакона так стрелять?
— Ну, не я же.
— Ох и дерзок же ты, Ярослав Иванович.
— Какой есть…
— Не по годам — прямо скажем! Не по годам! Но на то мы и поставлены советской властью, чтобы усмирять всякую не в меру разбушевавшуюся наглоту вроде тебя, — Лаврентий Фомич пробуравил Плечова испепеляющим взглядом и вдруг рявкнул: — Смирно!
Все моментально вытянулись в струнку. Ярослав тоже.
— Сегодня при помощи армии мы с вами будем прочесывать все закутки проклятого Несвижского подземелья до тех пор, пока не вытащим на свет Божий этого гадского крота в поповской рясе, ясно?
— Так точно. Я лично ничего против не имею, — отозвался Плечов.
Близился полдень.
Три группы военнослужащих срочной службы: одна — под командованием неразлучного тандема Плечов-Савицкий, вторая — Якова Максимца, третья — самого Цанавы, излазили катакомбы вдоль и поперек, но ничего из ряда вон выходящего там так и не обнаружили.
Каждый из участников вылазки прекрасно осознавал, что Пчоловский где-то здесь, рядом — следует найти лишь потайной ход, ведущий в его тщательно замаскированное укрытие — и тогда успех операции будет обеспечен на все сто.
Однако, как ни старались наши герои, их усилия оказались тщетными.
Около трёх часов дня все группы в очередной раз сошлись под Башней Убийцы, где нарком и объявил о своём решении прекратить поиск.
Красноармейцы построились и пехом отправились в казарму, под которую приспособили одно из хозяйственных помещений на околице города.
Савицкого и Максимца Цанава великодушно отпустил пообедать, а сам в компании Плечова отправился в больницу.
Леонтий Михайлович завистливо смотрел им вслед. Эх, такая статья сорвалась…
И хороший обед, на который он не без оснований, между прочим, рассчитывал — тоже.
Кабинет начальника хирургической службы был не заперт, но, к сожалению, пуст. Ярослав не без оснований предположил, что доктор находится у кровати своего друга Фролушкина, и ускорил шаг.
Лаврентий Фомич едва поспевал за ним.
Дверь в палату тоже оказалась открытой.
И в ней тоже никого не было — ни Фёдора Алексеевича, ни его юродивого сына Павлика.
— Что за странности? — процедил нарком, нервно озираясь по сторонам. — Массовая эвакуация? Средь бела дня? И без моего ведома! Да я их, сволочей, поганой метлой гнать буду.
Как вдруг… В конце коридора показалась стройная женщина средних лет в новеньком, ни разу не стиранном (а может, просто тщательно накрахмаленном) халате.
— Вы к кому, товарищи? — тихо поинтересовалась она, приблизившись к странным посетителям.
— К Лычковскому! — сухо бросил Цанава.
— Он только что уехал. В Минск.
— Что-то случилось?
— Да. Состояние одного из наших пациентов — профессора Фролушкина — резко ухудшилось, и Михаил Львович принял решение везти его в столицу.
— Что ж, будем догонять!
Величественный чёрный лимузин, за баранкой которого сидел сам старший майор Цанава, с сумасшедшей скоростью (ниже сотни не опускаясь даже в населённых пунктах!) лихо нёсся по недавно отремонтированному шоссе в сторону белорусской столицы. Штатный водитель наркома сидел рядом и судорожно стискивал пальцы в кулаки, как только его шеф начинал очередной умопомрачительный манёвр.
В народе ходили слухи, что Лаврентий Фомич лично рвал водительские удостоверения тех «наглецов», кто осмеливался обгонять его машину, но вряд ли какое-то транспортное средство в тот день могло мчаться быстрее правительственного ЗИСа, стрелка спидометра которого, казалось, навсегда зашкалила намного правее последней цифры…
Несмотря на то что нарком был в форме, справедливо вызывающей у большинства советских граждан трепет и внутреннее оцепенение, к Фролушкину Цанаву (а значит, и сопровождавшего его Плечова), так и не пустили — в связи с тяжёлым состоянием раненого профессора. А вот Лычковский от встречи, не сулящей ему ничего хорошего, отказываться не стал, и принял нежданных гостей прямо в Троицком монастыре базилианок, где уже несколько веков исправно функционировало лечебно-медицинское учреждение, при советской власти получившее название «Второй клинической больницы». Именно там располагалась базовая клиника кафедры военно-полевой хирургии, к которой оба наших героя (Михаил Львович и Фёдор Алексеевич) имели самое непосредственное отношение: первый — в качестве одного из ведущих специалистов, второй — как пациент с редким диагнозом.
— Ну что скажете? — зло прошипел Лаврентий Фомич, уставившись в переносицу знаменитого эскулапа, сидевшего на казённом стуле в любимой позе — подмяв под себя ногу.
— По поводу чего? — огрызнулся доктор, хотя прекрасно понимал, о чём, точнее, о ком идёт речь. Кротостью нрава он не отличался никогда и всегда давал отпор любому хаму, невзирая на чин и положение в обществе.
— Кто вам дал право перевести нашего подследственного из Несвижской лечебницы в столицу?
— На это нужно особое разрешение?
— Нет, но…
— Если речь идёт о жизни или смерти пациента, каждый лечащий врач должен самостоятельно находить и принимать единственно правильное решение. И, если он этого не сделает, то пойдёт под суд за неоказание медицинской помощи, не так ли? — перешёл в атаку Лычковский.
— Согласен! — обронил привычное словцо Цанава. — Что с профессором?
— Я уже докладывал о его состоянии.
— Кому?
— Ярославу Фёдоровичу.
— Кому-кому?
— Мне, товарищ старший майор! — подмигнув растерявшемуся наркому, загадочно улыбнулся Плечов. — Мне!
— Всё ясно — сговорились. Товарищ доктор… Запишите номер моего прямого служебного телефона. Как только появится возможность побеседовать с Фёдором Алексеевичем — сообщите, и я приеду.
— Меня с собой не забудьте взять! — бесцеремонно вставил Яра.
— Так, значит, вы не против, чтобы я на некоторое время остался в Минске? — в свою пользу истолковал тираду Цанавы Михаил Львович.
— В принципе — нет…
— Ну, вот и всё. Везите наконец меня домой! — в дверях больницы пробубнил Плечов, ступая следом за Лаврентием Фомичом на одну из самых старинных улочек своего родного города. Возникла она ещё в шестнадцатом веке и свыше трёх сотен лет носила название Доминиканской. Но после Великой Октябрьской социалистической революции в числе первых «попала под раздачу» и была переименована сначала в Петропавловскую, а затем и вовсе — на Володарского. В честь видного деятеля революционного движения, павшего от рук правых эсеров.
Интересно, после 17 сентября 1939 года ничего не изменилось?
Ярослав задрал глаза кверху, чтобы прочитать надпись на новенькой табличке, недавно приделанной к фасаду Троицкого монастыря, но не успел, ибо тяжёлая рука наркома, опустившаяся на плечо аспиранта, развернула его к машине.
— Садись. Мы спешим!
— Домой?
— Нет. Хотя… Можешь зайти попрощаться — и назад, мы закончили далеко не все свои дела!
Интонация, которую Цанава вложил в последнюю фразу, не предвещала ничего хорошего, и, по всей видимости, должна была насторожить любого мало-мальски опытного агента, но Ярослав, мысленно уже предвкушавший близкую и долгожданную встречу с горячо любимыми, самыми близкими ему людьми, оставался слишком беспечным и не думал помышлять о грядущих неприятностях.
А напрасно.
Зря!
Плечов постучал в дверь и почти сразу же услышал звонкий крик, донёсшийся изнутри помещения:
— Папка!!!
Затем — шарканье ног и клацанье замка.
— Яра!
— Оля! Олечка, солнышко, как же я соскучился по тебе, родная!
— А по Шурику?
— Ещё бы!
— Смотри, как терпеливо он ждёт, когда ты наконец соизволишь обратить на него внимание.
— Санька, родной! — Яра подхватил сына на руки и подбросил его, показавшееся лёгким, как пушинка, тельце чуть ли не до самого потолка. — Всё, теперь мы с тобой больше никогда не будем расставаться.
— Никогда-никогда? — хитро блеснул синими глазками мальчишка.
— Ни-ког-да!
— Кушать греть? — опустила их обоих с небес на землю Фигина.
— Да… Нет… Лаврентий Фомич намекал на ещё какое-то неотложное дело. Стоп. Он сказал: «Попрощайся — и назад»…
— Что бы это значило?
— Не знаю.
— Ярчик, любимый, я боюсь…
— Ничего со мной не случится. До самой смерти! А знаешь что?
— Ну…
— Какое-то мясо в доме есть?
— Конечно.
— Заверни мне кусочек. С собой… Так, на всякий случай…
— Хорошо.
— Если не вернусь до завтра — шума поднимать не следует.
— Слушаюсь, — козырнула Ольга, вопреки всем требованиям Уставов приложив руку к непокрытой голове.
— Упаси тебя Боже, сунуться в университет или того хуже — НКВД… Если не появлюсь до пятницы — забирай малыша и дуй в Москву. Ясно?
— Не говори так… Слушай, совсем забыла, а где отец?
— Во второй клинической больнице.
— Что с ним?
— Ранен.