— Чувствуете грешок?
— Кто старое помянет — тому глаз вон, так, кажется, говорили наши предки?
— Так.
— И ещё… Вчера получены результаты экспертизы. Сержант Салов был убит не из своего табельного оружия. Так что ты практически амнистирован.
— С этого и надо было начинать.
— А что, остальное тебе не интересно?
— Ну, почему же?..
— Его смерть наступила вследствие огнестрельного ранения, полученного в результате выстрела из пистолета иностранного производства, ранее не фигурировавшего в нашей картотеке.
— Точную марку оружия установить не удалось?
— Пока нет.
— Что ж и на том спасибо. Но вы мне всё равно должны…
— Я помню. Остался один раз.
— Помогите, пожалуйста, доктору Лычковскому в организации кремирования тела товарища профессора.
— Он сам так завещал? Хорошо. Подсоблю. Ещё какие-то просьбы-пожелания имеются?
— Никак нет. Я ведь уже исчерпал лимит доверия. Совсем и полностью.
— Ничего. Мне ведь ещё предстоит искупить вину за нанесённые тебе… неприятности. Не побрезгуешь обратиться?
— Нет, конечно.
— Вот и славно. Встанешь на ноги — звони.
— Как только — так сразу.
— Лычковского оставить здесь или отправить назад, в Несвиж?
— Вы лучше его мнением поинтересуйтесь.
— Вот прямо сейчас и займусь этим вопросом.
— До свидания, товарищ нарком.
— Выздоравливай, Ярослав Иванович. Ты нам живой нужен. Ольгу Александровну подождать?
— Нет, она сама доберётся.
— Ну, как знаешь…
— Оленька, милая, родная, как я рад тебя видеть, моё счастье…
— Тише ты, медведь, Павлик смотрит.
— Пускай привыкает. Санька у соседей?
— Ну да… У кого ж ещё. Как ты?
— Прекрасно. Хожу. Правда — пока только по стенке.
— Уже неплохо… А то я хочу что-то сказать без свидетелей, и не решаюсь, — она подмигнула мужу так, что тот сразу понял: дело в Леонтии Михайловиче, разместившемся на стуле в углу палаты (тот как раз жевал дежурный бутерброд от сестры-хозяйки, принявшей его на довольствие, и не шибко обращал внимание на супругов).
— Ну, хоть намекнуть можешь?
— Нет. Выпишешься — тогда и поговорим.
— Ты же меня знаешь — долго валяться я не буду. Денёк-другой — не более.
— Лучше не спеши. Чтобы всё обошлось без рецидивов.
— Павлика сейчас заберёшь?
— Нет. Пускай пока остаётся с тобой. Хоть какая польза: воды принести, пыль протереть…
В тот день Павел впервые уснул в постели своего отца. Всю ночь он ворочался, перекатывался с боку на бок, часто всхлипывал, а под утро и вовсе вдруг начал вопить, словно раненый зверь. Дикий, страшный с виду, но всё равно — исключительно добрый. Душой. Как чудище из сказки Сергея Аксакова «Аленький цветочек».
Плечов на выходки юродивого никак не реагировал. Какой смысл? Всё равно рычать не перестанет! Даже если очень захочет.
Проснулся Ярослав в пять утра, и долго думал о чём-то своём, вперив взгляд в чисто выбеленный потолок.
Ровно в девять в палату наведался Лычковский.
Привычно похлопал Яру по плечу, поинтересовался, как здоровье, и ушёл по делам.
Через час после него явился Цанава.
Принёс очередную сетку лимонов (как видно, связи с далёкой роднёй он не терял ни на миг), о чём-то недолго пошептался с Савицким и отправился искать Михаила Львовича, накануне выразившего желание вернуться в родной Несвиж.
Чтобы избавить всемирно известного хирурга от всех прелестей поездки в общественном транспорте, старший майор уготовил ему приятный сюрприз, предоставив на целые сутки свой служебный ЗИС вместе с водителем.
Забегая вперёд, скажу, что Лычковский по достоинству оценил этот широкий жест и с тех пор больше не прибегал к крепким выражениям для характеристики деятельности различных советско-партийных органов и специальных служб…
Михаил Львович зашёл попрощаться ровно в шесть часов вечера.
Сел у кровати Яры на табуретку и, подмигнув, пустился в совершенно пустой по своему содержанию разговор — в правом ближнем углу у входа, не переставал «бдить» старший лейтенант госбезопасности Савицкий.
— Завтра утром я уезжаю.
— Счастливого пути.
— Спасибо. Будете в Несвиже — заходите.
— Зайду, непременно.
— Обещание своё я выполнил. Шкатулку с прахом доставят вам завтра.
— Дзякую.
— Как у нас же говорят — няма за што.
— Есть! За щедрость души, за верность дружбе.
— Не вгоняйте меня в краску, пожалуйста…
Лычковский уже собрался уходить, когда в палату влетела Ольга.
Что ж, похоже, сам Господь даёт им шанс хоть ненадолго выманить чекиста из палаты!
— Леонтий!
— Что, Михаил Львович?
— Пошли прогуляемся. Дело есть.
— Но…
— И не вздумай отпираться. Видишь — молодые люди стесняются. Не могут в твоём присутствии полноценно насладиться обществом друг друга.
— Ладно. Пошли. Только куда?
— Ко мне — в ординаторскую, поможешь снести в машину коробки со служебной документацией. Заодно и поговорим о медицине.
— Слушаюсь, товарищ доктор! С радостью!
— Ну, как ты? — первым делом поинтересовалась супруга.
— Нормально…
— А Лычковский, конечно, молодец…
— Позже. Позже отдадим ему должное. Говори быстрее, что ты хотела нашептать мне на ухо?
— Своим спасением ты обязан одному человеку…
— И кому же?
— Не знаю.
— Интересный поворот! Руководство… Надеюсь, ты уже догадалась, что я работаю не только в университете?
— Да.
— Руководство конторы намекало, что у них в Минске есть один надёжный парень, к которому сходятся все сводки различных правоохранительных органов. Но ведь никакой официальной информации о моём заточении априори не могло быть! Разве что предположить, что Лаврентий сам донёс на себя в НКВД и зарегистрировал соответствующую петицию.
— Даже я знаю, что такой вариант можно смело исключать!
— Давай… Выкладывай всё, что тебе известно о моём спасителе. Может, сообща нам удастся установить его личность?
— Хорошо… С тобой этот человек точно знаком не понаслышке… Это — во-первых…
— Аргументы!
— Он привёл твоё любимое изречение: «Ничто с нами не случится…»
— К сожалению, о его существовании хорошо знают очень многие, даже малознакомые, люди. Сослуживцы, коллеги по спорту, ещё бог весть кто.
— Действительно, половина Минска — слишком широкий круг, чтобы начинать какой-то конкретный поиск. С такой огроменной базой нам не справиться и за полгода.
— Логично. Что там у тебя на второе?
— Он предполагал, что ты вернулся из Несвижа.
— Это уже ближе. Значит, незнакомец каким-то образом мог отслеживать наши передвижения.
— Ваши?
— Ну да, — мои, Фёдора Алексеевича… Или даже Цанавы. Мы ведь не могли возвращаться поодиночке.
— Правильно. Может, есть смысл предположить, что он тоже служит в органах?
— Такой вывод слишком естественен и правдоподобен. Я бы сказал даже — очевиден. А очевидное — значит, примитивное. Так у нас не работают… Давай дальше!
— Когда он узнал, что тебя нет дома, то заволновался и решил устроить встречу со мной в многолюдной части города.
— Выходит, он что-то подозревал и следил за нашей квартирой?
— Похоже на то.
— Какой отсюда вывод?
— Думай… На что тебе голова?
— Полагаю, что наш друг состоит в близком окружении Цанавы, знает адрес, по которому мы проживаем, и имеет возможность часто бывать в нашем районе. Но, как бы там ни было, а я его должник.
— Мы!
— Согласен, как говорит Лаврентий Фомич, — мы должны. Будешь гулять по городу — внимательно смотри по сторонам. Но не витрины рассматривай, а проходящих мимо людей. Когда заметишь его в толпе — постарайся остаться незамеченной…
— И что?
— И ничего. Сфокусируй своё внимание на мелочах. Откуда вышел, в какую сторону направился, здоровался ли с проходящими мимо людьми — и всё такое прочее.
— Извини, что это за гул доносится из коридора?
— А… Это наша лягушонка в коробчонке… Михалыч спешит, боится упустить что-нибудь важное!
— Что, голубки, уже успели насладиться друг другом или не очень? — входя в палату, полюбопытствовал Савицкий, показавшийся супругам подозрительно радостным, довольным, словно он выиграл в лотерею главный приз.
— А вы как думаете, товарищ старший лейтенант? — в своём излюбленном стиле — вопросом на вопрос предпочла ответить Фигина.
— Думаю, что нет. И могу избавить вас от своего присутствия ещё, как минимум, на час.
— Спасибо за такой щедрый подарок!
— Если б ты ещё и Павлика с собой забрал, тогда тебе вообще бы не было цены! — покосился на чекиста Яра, пытаясь установить причину свалившегося на его телохранителя счастья.
— Всякая доброта имеет свой предел. В том числе и моя.
— Согласен.
— Подай, пожалуйста, блокнот, он в тумбочке профессора. Хочу немного поболтать с Лычковским, пока есть такая возможность.
— Разве он ещё не уехал в Несвиж?
— Нет. Водитель отпросился куда-то на часок, и Михаил Львович любезно согласился ответить на все мои вопросы.
— Вот почему ты сияешь, точно новогодняя ёлка?
— Ага.
— Закончишь статью — дашь почитать!
— Хочешь проверить мою грамотность?
— Не без того…
В отсутствие Лычковского остальные врачи особого интереса к пациенту Плечову не проявляли. Около девяти утра, совершая ежедневный обход, в палате появлялся худой высокий дядька лет пятидесяти в новенькой униформе, как будто только со склада — стройный, со сразу же бросающейся в глаза военной выправкой. Он здоровался, спрашивал: «Как вы себя чувствуете?» — и, не дожидаясь неизменного: «Уже лучше», — быстро уходил.
Иногда заглядывала старшая медсестра, приносила какие-то пилюли, но Ярослав их не пил, и Павлику, с недавних пор принимавшему все лекарственные препараты за полюбившиеся ему витаминки, естественно, не давал.