— Нет.
— А в кинотеатре давно бывал?
— Давненько.
— Сходи. Его показывают практически перед каждым киносеансом. В качестве журнала, — Копытцев в очередной раз поправил очки и вполне артистично продекламировал:
В доме восемь дробь один
У Заставы Ильича
Жил высокий гражданин,
По прозванью Каланча.
Рост у него — метр девяносто, если не больше… Слесарь-сантехник пятого разряда. Мастер на все руки.
— Поймаю, проучу обоих. Чтобы не порочили светлую память отца…
— Сегодня — суббота. Именно в этот день он обязательно проведывает свою ненаглядную. Сразу после смены. И, бывает, остаётся на ночлег. Только калечить кого-нибудь из них — не рекомендую. Нет у нас такого права.
— Да понимаю.
— Лучше собрать волю в кулак — и ждать. Терпение в чекистской профессии — одно из главных качеств. Однако вернёмся к нашему литературному персонажу:
По фамилии Степанов
И по имени Степан,
Из районных великанов
Самый главный великан…
— Он тоже Степан Степанов, — догадался Яра. — Ты ничего не выдумал?
— Нет, конечно.
— А стих хороший. Кто его написал?
— Сергей Михалков.
— Где-то я уже встречал фамилию автора. Уж не в журнале ли «Пионер»?
— Всё может быть. Ты даже такие читаешь?
— Иногда листаю — сын растёт…
— Извини, не хотел тебя обидеть, — заметив, что подчинённый «надул губы», сменил тон Алексей Иванович. — По долгу службы чекист обязан просматривать всякую прессу: и детскую, и рабочую, и партийную… Чтобы в любой компании не терять лицо… Впрочем, кому я это объясняю? Без пяти минут кандидату наук!
— Не льсти… Ты-то уже защитился?
— Ещё нет. Хорошо тебе — и в органах, и одновременно в науке. А я и в самом кошмарном сне не мог себе представить, что «командировка» так затянется!
— Скучаешь по аспирантуре?
— Ещё как… Приду домой, сяду за стол, начну писать. Две-три строчки накрапаю — и «аллес капут»: либо посыльный, либо звонок по телефону — шуруй, братец, на работу: защищать советскую власть от вражеских происков… О! Шлагбаум! Так быстро. Не зря говорят, что путь домой всегда короче. Сейчас предъявлю пропуск — на выезд из режимной зоны — и продолжим нашу беседу.
— О’кей, как говорят американцы.
— Кстати, ты какими языками владеешь?
— Английским, немецким, можно сказать, — в совершенстве, французским, испанским — похуже, на разговорном уровне, итальянским — со словарём.
— Молто бэнэ[42]!
— Грацие[43].
На сей раз дотошный знакомый Копытцева — Григорий — решил отступить от своих принципов и предписанных свыше правил — даже не взглянул на предъявленный ему документ. Отмахнулся устало, мол, езжайте — и пошёл в будку к напарнику по только что выпавшему — и уже не растаявшему — снежку.
— А мне удостоверение когда выпишешь? — шутливо поинтересовался Яра, прекрасно осведомлённый о том, что на нелегалов распространяются далеко не все правила, действующие в их ведомстве.
— Не положено, — подтвердил Алексей.
— Жаль.
— Вот состаришься, легализуем тебя в системе — тогда «ой». Документы, грамоты, ордена-медали, почести разнообразные, наконец — заслуженная слава!
— И на том спасибо.
— Кстати, новый хахаль Ефимовны — жуткий бузотёр, как выпьет — ключи летают, словно перелётные птицы.
— Какие ключи?
— Все, какие только есть на белом свете: и торцевые, и накидные, и гаечные, и трубные…
— Вот в каком смысле!
— Ну да, он ведь сантехник… А матершинник, прости меня Господи! Из однокоренных матов может целое предложение составить. А порой — и не одно.
— Это как?
— Ну, например: на фига до фига нафигачила; выфигачивай на фиг!
— Сам придумал?
— Нет. От него слышал. Когда под видом участкового приезжал на семейные разборы. Так он крыл свою Ефимовну за то, что набросала целое ведро мусора. С верхом.
— Круто. А я с ним Оленьку свою оставил! Притопи, братец, педаль газа, а то сердце из груди выскакивает от таких, прямо скажем, не самых приятных новостей.
— Ладогина однажды, кстати, даже пыталась его прописать, но не вышло.
— Ваша работа?
— А то чья?
— Алексей Иванович, дорогой, очень тебя прошу: употреби всё своё влияние, но жильё у этой сучки — отбери.
— Хорошо. Небольшой срок за хулиганство моментально остудит их головы. А квартира вернётся туда, откуда её распределили по ордеру. И в знак уважения к профессору будет пожалована его ближайшему сподвижнику — товарищу Плечову. Я сам выйду с таким ходатайством к соответствующим органам.
— Вы необыкновенно щедры, товарищ капитан.
— Знай наших, Яра!
У входа в подъезд, в котором располагалась квартира профессора Фролушкина, на чемодане сидела Ольга. В её при любой погоде восторженных глазах застыли слёзы. На руках нервно вздрагивал Шурик — то ли от обиды, то ли от холода — у него не было тёплой верхней одежды, и заботливая мать закутала сынишку в свой пуховый платок.
И только юродивому всё было нипочём — с неизменной лукавой улыбкой на счастливом простодушном лице, он ловил окрепшие снежинки.
Плечов чуть ли не на ходу выскочил из притормаживающей машины и распахнул заднюю дверцу:
— Садитесь быстрее! Здесь, в салоне, — тепло.
Фигина передала ему ребёнка и, забравшись с ногами на заднее сиденье, требовательно протянула руки, мол, давай сюда наше чадо, в то время как Павлик, видимо, давно мечтавший хотя бы посидеть рядом с водителем чудо-техники, недолго думая, оккупировал переднее пассажирское место и теперь с довольным видом крутил вправо-влево осиротевшую баранку.
Где Алексей — в тот момент не мог сказать никто из них. В том числе и Яра.
Сначала он лишь недоумённо крутил головой, пытаясь понять, куда девался его товарищ и непосредственный начальник, но вскоре всё понял и влетел в подъезд и в мгновение ока очутился возле настежь распахнутой двери.
Как оказалось — вовремя.
Степанов как раз занёс огромный разводной ключ над головой стоявшему к нему спиной Копытцева (тот что-то выяснял у бывшей сожительницы профессора), в котором хулиган, видимо, признал уже однажды призывавшего его к порядку «участкового». Плечов с разгону врезался в разбушевавшегося сантехника.
Завизжала Ладогина, бросаясь в ванную, чтобы намочить полотенце и уже спустя мгновение приложить его к Стёпиному лбу, на котором красовалась огромная шишка, вызванная соприкосновением с всё тем же любимым инструментом, который слесарь до сих пор не выпустил из своих мозолистых рук.
— Телефон в этом доме есть? — спросил Алексей Иванович, даже не посмотрев на поверженного громилу.
— В комнате, в левом углу на тумбочке.
Через мгновение до ушей всех участников конфликта донёсся звонкий командный голос:
— Капитан Копытцев. Из квартиры Фролушкина. Подайте «воронок». Быстро.
Услышав эти слова, Наталья Ефимовна плюхнулась на колени перед Плечовым:
— Не губи нас, родной! Пожалей!
— А вы мою супругу жалели? — зло выдохнул Ярослав. — Когда вместе с маленьким сынишкой на мороз её выгоняли, а?
— Извини, бес попутал…
— А Фёдора Алексеевича? Он вам душу готов был отдать, а вы… Всё! Доигрались. Теперь вместе пойдёте по этапу. Но в разные колонии.
— Пожалей, сынок, не губи нас…
— Могу только чуть-чуть облегчить ваши страдания. Если выдадите одну вещицу, которая раньше стояла на пианино. Когда здесь жил профессор.
— Так я её давно выкинула в мусорник…
— Всё. Двадцать лет строгого режима! И пять — поражения в правах.
— Погодь, родной… Кажись, она в чулане! Поискать можно?
— Ищите!
Демонстрируя юношеский задор и молодецкую прыть, Наталья Ефимовна, недолго покопавшись в груде старого белья, неряшливо сваленного в углу, вынырнула на свет божий, прижимая к груди спасительную деревянную шкатулку.
В это время с улицы донёсся звук тормозов, и сразу за сим в квартиру ворвались несколько коллег Степанова. Нет, не сантехника — литературного героя Сергея Михалкова.
Чтобы очистить помещение от «хулиганского элемента», понадобилось всего несколько секунд.
Алексей препроводил всех до машины с зарешеченными окошками, и, убедившись, что фигуранты дела никуда уже никуда не денутся из спецкузова, вернул Ярину родню, доселе с опаской наблюдавшую за «спецоперацией», в профессорские апартаменты.
Забегая вперёд, скажу, что слово своё Копытцев, как всегда, сдержал, и профессорская квартира вскоре перешла в законное пользование семьи Плечовых.
А их обидчики вернулись в Москву только после долгих лет вскоре грянувшей войны.
Да и то без права на жильё.
Неделя пролетела, как один день.
Понедельник, вторник, среда…
Четверг, пятница, суббота…
Фигина практически не бывала дома.
Малый Академический, театр имени Евгения Вахтангова, МХАТ СССР имени Горького…
Модный «ТРАМ» — театр рабочей молодёжи (художественный руководитель Иван Берсенев), творческому коллективу которого год назад было присвоено имя Ленинского комсомола.
«Анна Каренина», «Мёртвые души», «Гроза», «Любовь Яровая», «Егор Булычов и другие»… Конечно же «Живой труп».
Классика!
Великая драматургия Грибоедова, Гоголя, Чехова, Островского…
Яркие, запоминающиеся постановки Станиславского, Немировича-Данченко, незаслуженно забытого и недавно ушедшего из жизни Николая Николаевича Фореггера…
А вот в Большой попасть ей не удалось — театр временно не работал. То ли очередная затянувшаяся реконструкция стала тому виной, то ли власти просто предприняли новую попытку осуществить свою давнюю мечту — ликвидировать этот пережиток императорского прошлого, — Ольга не знала.
В Москве и без того было что посмотреть!