— Согласен! — повторил старый трюк с голосом наркома Цанавы Ярослав.
Все засмеялись.
И в это время из кухни, располагавшейся через комнату от зала, в котором проходило пиршество, раздался страшный грохот.
Все трое мгновенно сорвались со своих мест и бросились туда, откуда доносились напугавшие их звуки.
Оказалось, что Павлик обнаружил ананасы, лежащие на столе в обычной сетке, и попытался разрезать один из них не самым острым столовым ножом. Но что-то пошло не так. Плод раскололся на две почти равные части, а сам юродивый рухнул на пол, потянув за собой скатерть с целой горой посуды, которую чуть ли не полдня старательно перемывала бедная Фигина.
К счастью, никаких серьёзных травм при падении Павлик не получил — если не принимать в расчёт несколько неглубоких порезов на руках, которые не стали даже бинтовать — просто замазали зелёнкой.
Звон посуды разбудил и Шурика.
Малыш следом за взрослыми поспешил на выручку своему непутёвому «няню» и был вознаграждён самым большим куском ананаса. Впрочем, остальные тоже достались ему и Павлику…
Выпили по третьей. Закусили горячим.
После этого объявили небольшой перерыв, во время которого Ольга кормила, как она говорила, «детей» (что недалеко от истины, ибо считать взрослым нетрудоспособного инвалида, было бы неправильно), а мужчины болтали о своих делах за щедро сервированным кухонным столом — гарэлку и часть закуски они, естественно, взяли с собой. Куда ж без этого?
Суть всей беседы, в основном вертевшейся вокруг научных и бытовых проблем, полностью пересказывать нет надобности, поэтому попытаюсь сосредоточиться лишь на самых значимых её местах, имеющих прямое отношение к служебной деятельности наших героев.
Итак…
— Первым делом, скажи мне, этот паренёк — сын Фёдора Алексеевича? — спросил Копытцев.
— Да. Павлик. Как ты догадался?
— Цанава доложил. Раньше мы и не подозревали о его существовании… Он всё время жил в Несвиже?
— Да. При костёле Божьего Тела.
— Странная, на мой взгляд, история…
— Я бы не сказал. Обычная.
— Других детей у Фролушкиных не было?
— Нет.
— Прах профессора ты конечно же доставил в Москву?
— Естественно. Он мечтал и после смерти быть рядом с Настасьей Филипповной.
— Первой супругой?
— Да.
— Постой… Она… в шкатулке, которую едва не выбросила Ладогина?
— В том-то и дело.
— Вот это любовь. Вот это верность! Классика!
Плечов наполнил рюмки.
— Светлая им память! Давай, не чокаясь, — обронил он печально.
— Давай…
Помолчали. Потом капитан показал на бутылку:
— Ох и хороша же гадость. На чём её настаивали?
— Секрет фирмы. Честно говоря, и сам не знаю.
— Да уж… В Москве такой не гонят.
— Точно. Скажу тебе больше: когда наши войска вошли в Западную Белоруссию, самогон стал там чуть ли не самой главной валютой. Местное население расплачивалось им за всё: помощь в хозяйстве, мелкие и крупные услуги, продукты питания, за тушёнку и сгущёнку, которая, как ты знаешь, у красноармейцев на славу.
— Что, у клятых империалистов уже и сгущёнки своей нет? — недоверчиво покосился на Ярослава Копытцев.
— Ну почему же — есть. Только не такая вкусная.
— Странно… Там ведь тоже Белоруссия. А где Белоруссия, там непременно самые лучшие молочные продукты.
— Маленькое уточнение.
— Ну…
— Там, где советская Белоруссия!
— О, правильно, за неё мы сейчас и выпьем!
— Давай! За самую качественную в мире продукцию Рогачёвского молочно-консервного комбината! Ура, товарищи!
— Рогачёв… Это на востоке республики? — насторожился Алексей Иванович.
— Да. В Гомельской области.
— Прекрасно. Память пока не подводит. Наливай!
— Ух… Кажется, мне пора собираться домой! — пожаловался Копытцев, взглянув на часы.
— Что, взяло?
— Ещё как. Славная гарэлка. На пять баллов!
— Будем закругляться?
— Временно. Пока не откроется второе дыхание.
— Может, тебе лучше остаться?
— Пожалуй… Топать среди ночи через всю Москву — признаюсь, весьма сомнительное удовольствие.
— Места у нас хватает. Отведём тебе отдельную комнату. Лучшую кровать с новым бельём — этого добра у профессора, как оказалось, целый комод.
— Договорились. Продолжим общение?
— С удовольствием.
— О чём ты судачил с Генеральным?
— Секрет фирмы…
— У тебя есть тайны от руководства?
— Есть.
— Получил на то разрешение?
— Так точно. На самом верху.
— Понял. Не буду настаивать. Пойдём дальше?
— Естественно.
— Пчоловский — это наш с тобой бывший коллега?
— К тому же — мой тёзка и даже сослуживец по Северной флотилии.
— Знаю. Профессора убил он?
— Я ничего не смог поделать… — грустно кивнул головой Яра. — Не смог!
— Пчелов остался жив?
— Думаю, что да.
— Чего так неуверенно?
— Я его ранил.
— Тяжело?
— Не очень.
— Учитывая особую живучесть этой твари, следует готовиться к худшему варианту, то есть к тому, что Пчелов-Пчоловский выживет и дальше будет гадить нам, где только возможно.
— Похоже на то.
— Но, надеюсь, ты с ним в этой жизни больше не встретишься.
— Поясни…
— Как я понял, у тебя появилась новая версия в деле об исчезновении золотых апостолов.
— Вы удивительно догадливы, товарищ капитан!
— Просто умею «переваривать» полученную информацию. Как и ты, между прочим.
— Спасибо за комплимент.
— Один из агентов Цанавы доложил ему, что вы с профессором обсуждали круг, в который взята буква «ц» и пришли к выводу, что это может буква «О». Следовательно, реликвия находится в Олыке?
— Ты же слышал. Там. В Кунцеве.
— Вот теперь всё становится на свои места… Окончательно и бесповоротно… Ладно — не зевай, наполняй стопки, чтобы в башке немного просветлело — ведь, если ты меня приютишь на ночь, в дальнейшем можно себя не ограничивать.
— Точно. Но есть маленькая проблема. У нас осталась только одна пол-литра. Эта, как видишь, уже того…
— Пятьсот поделить на два… Итого — двести пятьдесят на брата. Вполне достаточно, если никого больше черти не принесут.
— Можешь быть спокоен… О том, что я здесь, никто, кроме тебя, не знает.
— А Ольга?
— Она нам не конкурент. Пятьдесят грамм — и баиньки.
— Вот и славно. За неё, старина!
— О, легка на помине, — Ярослав услышал шаги в коридоре и громко позвал: — Оленька, иди к нам!
— Нет уж. Гуляйте сами. Мне на сегодня хватит.
— Вот видишь, брат…
— Хорошо же вы выучили друг друга. За вас! Счастья и процветания вашей дружной семейке!
— Всё. Пора закругляться, — Плечов повертел в руках быстро опустевшую вторую бутылку «бимбера»[46] и с нескрываемым сожалением опустил её в мусорное ведро.
— Скажи супруге, чтобы стелила кровать. Завтра на работу, — распорядился Алексей абсолютно трезвым голосом, как будто и не употреблял вовсе.
— Секундочку… Оленька, любимая!
— Слушаюсь, товарищ Главнокомандующий.
— Гость просится отдыхать.
— Дайте мне три минуты.
— Нет проблем… Видишь, братишка, что значит воспитание!
— Я бы сказал даже — дрессировка. Как тебе удалось достичь таких высот?
— Работал не покладая рук. Не один, между прочим, год.
— Всё равно — не верю. Женщины — существа, плохо поддающиеся дрессуре.
— Имеешь горький опыт?
— Да. Так что не темни — поделись методой.
— Всё элементарно просто. Поменьше зависти, ревности, подозрительности… Больше любви и… На том, пожалуй, можно поставить точку. Больше любви, — ещё раз повторил Ярослав и ударил своей стопкой об стопку товарища. — Заключительная.
— За любовь! — поддержал друга Копытцев.
Только выпили, как услышали звонкий голос Фигиной:
— Готово!
— Извини, ещё пару минут — и будем закругляться! — откликнулся Яра.
— Понимаю, — вздохнула супруга. Как-то уж слишком печально — как будто муж пьянствует ежедневно, а не раз в столетье…
— У меня к тебе последний вопрос, Алексей Иваныч.
— Ну?
— Человек, который меня спас, тоже служит в конторе?
— Отвечу твоими же словами: секрет фирмы. Единственное, что могу пообещать: он и далее будет следовать за тобой, как нитка за иголкой.
— Хочешь сказать, что мы поедем в Олыку вместе?
— Заметь: я ничего тебе не говорил. Ты сам пришёл к такому выводу. Всё. Отбой.
— Добрай ночы, брат…
Разбудил Ярослава телефонный звонок. Громкий, настойчивый…
— Слушаю!
— Товарищ капитан? — прозвучал в трубке незнакомый голос.
— Так точно! — бросил Плечов, по ходу понимая, что совершает грубую ошибку. К счастью, она оказалась не смертельной — из тех, что даже исправлять не надо. Незнакомец всё равно не понял, с кем говорит.
— Через пять минут — выходите.
— Есть!
Яра пару раз присел, вытягивая вперёд руки, — там же, у телефонной тумбочки; затем прошёл в ванную, подставил голову под кран и щедро окропил её, неразумную, бодрящей влагой.
После чего собрался будить Копытцева.
Но тот уже поднялся и стоял в дверях.
— Кто звонил? — Алексей набрал в ладони воды и плеснул себе в лицо.
— Не знаю. Может, водитель, может, кто-то из подчинённых.
— Что сказал?
— Готовиться на выход. Через пять минут. Так что даже похмелиться не успеем.
— Что, головушка трещит?
— Никак нет. Как огурчик.
— Малосольный?
— Свежий! Готов к труду и обороне!
— Я тоже — никакого дискомфорта не ощущаю. Это ещё раз говорит о том, что хорошая гарэлка здоровому организму не помеха.
— Жаль… Кончился «бимбер».
— Но друзья ведь в Белоруссии остались?
— Конечно.
— Напиши письмо, пускай пришлют пару бутылочек братской помощи.
— Сделаем.
— А, впрочем, можешь не спешить — я всё равно пью раз в полгода.