Гаспар почти на все мои вопросы отвечал «Иди сиди», и негодование мое по этому поводу означало, что я вовсе не утрачиваю привязок к собственному эго, а потому и в медитациях никуда не продвигаюсь. Джошуа, напротив, был полностью в своей тарелке: ему нравилось все, чем мы занимались. Он мог часами сидеть без движения, а потом прыгать по кольям так, словно перед этим час разминался.
— Как ты это делаешь? — спрашивал я. — Как ты можешь ни о чем не думать и не засыпать?
Ибо то был основной барьер на моем пути к просветлению. Если я сидел тихо несколько часов, то непременно засыпал, а храп мой, очевидно, эхом колыхал храмовую тишь и нарушал медитации остальных монахов. Немочь эту предлагалось лечить единственным средством — пить в огромных количествах зеленый чай. От него действительно заснуть было трудно, однако «не-разум» он подменял постоянными раздумьями о мочевом пузыре. И в самом деле, менее чем через год я достиг состояния абсолютного сознания пузыря. Джошуа же удалось полностью избавиться от собственного эго — как учили. И на девятом месяце нашего пребывания в монастыре, посреди самой ненастной зимы, какую только можно представить, Джошуа, отпустив от себя все построения сознания и тщеславия, стал невидимкой.
Глава 18
И я был средь вас, и вкушал яства, и беседовал, и ходил, и ходил, и ходил — много часов, но не свернул ни разу, ибо передо мною была стена. Сегодня утром ангел разбудил меня и дал мне новых одежд — странных на ощупь, однако знакомых на вид (из телевизора). Джинсы, фуфайка, тенниски, а также носки и спортивные трусы.
— Надевай. Я выведу тебя на прогулку, — сказал Разиил.
— Я тебе что — собака? — спросил я.
— Воистину собака.
Ангел также облачился в современный американский прикид и, хотя по-прежнему был поразительно хорош собой, выглядел настолько неловко, что казалось, одежда приколочена к его телу раскаленными шипами.
— Куда мы идем?
— Я же сказал — на прогулку.
— Где ты взял одежду?
— Воззвал вниз, и Хесус дал. В отеле есть пла-тейная лавка. Пошли.
Разиил закрыл дверь и сунул ключ от номера в карман джинсов, вместе с деньгами. Интересно, раньше у него были карманы? Мне бы и в голову не пришло ими пользоваться. Я не сказал ни слова, пока мы спускались на лифте и шли по вестибюлю к выходу. Не хотелось ничего портить. Я боялся: ляпну что-нибудь — и ангел опамятуется. Шум на улице стоял знатный: автомобили, отбойные молотки, полоумные, бормочущие что-то сами себе. О свет! О вонь! Мне помстилось, что когда мы только приехали сюда из Иерусалима, я был в каком-то шоке. Мне казалось, тут не так ярко.
Я двинулся было по улице, но ангел ухватил меня за плечо, и его пальцы клешнями впились в мою плоть.
— Сам ведь знаешь, тебе не удастся сбежать. Если побежишь, я поймаю тебя и переломаю ноги, и бегать ты никогда больше не сможешь. Сам знаешь, что если попробуешь улизнуть хотя бы на несколько минут, тебе все равно от меня не спрятаться. Сам знаешь, что я отыщу тебя, как некогда отыскал весь твой народ. Ты ведь все это знаешь, правда?
— Да, да, отпусти. Пойдем.
— Терпеть не могу ходить. Ты когда-нибудь видел, как орлица глядит на голубку? Вот и мне с тобой и твоей ходьбой — ровно так же.
Здесь следует заметить, наверное, что именно Разиил имел в виду, вспомнив, как некогда отыскал весь мой народ. Видимо, много веков назад он какое-то время служил Ангелом Смерти, но с должности его сместили по несоответствию. Он сам признает: его манной не корми, а дай послушать какую-нибудь историю о невезухе (этим, видимо, и объясняется его любовь к мыльным операм). Как бы то ни было, когда читаешь в Торе о том, что Ной прожил до девятисот, а Моисей — до ста двадцати… в общем, угадайте, кто дирижировал кордебалетом «Покинем этот бренный мир»? Оттуда у него и чернокрылые прихваты, о коих я уже рассказывал. Хоть Разнила и вышибли, но униформу оставили. (Представляете, как Ною удавалось отсрочить свою смерть на восемьсот лет, впаривая ангелу, что никак не получается привести в порядок архивы ковчегостроительства? Насколько же некомпетентен может оказаться Разиил при выполнении нынешнего задания?)
— Смотри, Разиил! Пицца! — Я показал ему вывеску. — Купи нам пиццы!
Он вытащил из кармана деньги и протянул мне:
— Сам покупай. Ты ведь умеешь, да?
— Да, в мое время уже существовала торговля, — саркастически заметил я. — Пиццы не было, а коммерция была.
— Хорошо. А вот этой машинкой ты пользоваться можешь? — Он ткнул в автомат, где за стеклом лежали газеты.
— Если он не открывается вот этой рукояткой, то нет.
Ангел занервничал:
— Как же так? Ты получил дар языков и вдруг стал понимать их все, а дара понимать, как сейчас все работает, тебе не дали? Соображай давай.
— Слушай, может, если б ты навсегда не зажилил пульт, я бы и разобрался, как с ними всеми управляться. — Я имел в виду, что мог бы чему-то в окружающем мире научиться из телевизора, если б Разиил не решил, что мне требуется просто больше тренировки с кнопками переключения каналов.
— Знать, как работает телевизор, недостаточно. Надо знать, как в этом мире работает все.
С таким назиданием ангел отвернулся и уставился в окно пиццерии, где мужчины подбрасывали в воздух пласты из теста.
— Но зачем, Разиил? Зачем мне знать, как устроен этот мир? Если уж на то пошло, ты мне сам ничему научиться не давал.
— Уже даю. Пойдем пиццу есть.
— Разиил?
Он больше ничего не стал объяснять, но весь остаток дня мы бродили по городу, тратили деньги, разговаривали с людьми, учились. Под вечер Разиил решил уточнить у водителя автобуса, куда ехать, чтобы познакомиться с Человеком-Пауком. Я бы еще две тысячи лет обходился без того разочарования, что нарисовалось на ангельском лике, когда водитель автобуса ему ответил. Мы вернулись в номер, и только тут Разиил сказал:
— Жаль, что больше нельзя уничтожать города, населенные людьми.
— Я тебя понимаю, — отозвался я, хотя такие развлечения вывел из моды мой лучший друг — и правильно, в общем-то, сделал. Но ангел должен был это услышать. Есть разница между лжесвидетельством и милосердием. Даже Джош это сознавал.
— Джошуа, ты меня пугаешь, — обратился я к бестелесному голосу, парившему передо мной посреди храма. — Ты где?
— Повсюду и нигде, — произнес голос Джоша.
— А отчего тогда твой голос — прямо у меня перед носом?
Мне все это ничуть не понравилось. Верно, годы, проведенные с Джошуа, притупили мое восприятие сверхъестественных явлений, но медитации пока не подготовили меня к тому, что друг мой стал невидимкой.
— Я полагаю, в природе голоса заложено, что он должен откуда-то исходить, — но лишь для того, чтобы его можно было испускать.
Гаспар в тот момент тоже сидел в храме и, услышав наши голоса, подошел ко мне. Казалось, он не сердится. Но с другой стороны, так всегда казалось.
— Чего? — обратился ко мне Гаспар, имея в виду: Чего ради возвысил ты голос свой и мешаешь остальным медитировать таким адским шумом, варвар?
— Джошуа достиг просветления, — сообщил я. Гаспар ничего на это не сказал, имея в виду: И что с того? В этом как раз и весь смысл, недостойное отродье обскубанного яка. Я понял, что он имеет в виду, по тону его молчания.
— И то, что он невидим.
— My, — произнес голос Джошуа. My по-китайски означает ничто за пределами ничто.
И тут Гаспар явно совершил акт неконтролируемой спонтанности — взвизгнул, как маленькая девочка, и подскочил на четыре фута в воздух. Монахи перестали тянуть яка за хвост и подняли головы.
— Что это было?
— Это было Джошуа.
— Я свободен от себя, свободен от эго, — продолжал Джошуа. Затем что-то пискнуло, и нас обдало мерзкой вонью.
Я посмотрел на Гаспара — тот покачал головой. Он посмотрел на меня — я пожал плечами.
— Это ты? — спросил Гаспар у Джоша.
— Я — в смысле я как часть всех вещей, или я — в смысле, я ли это пыхнул некошерным газом? — спросил Джош.
— Последнее, — уточнил Гаспар.
— Нет, — ответил Джош.
— Врешь, — сказал я. Сам факт вранья поразил меня так же, как невидимость моего друга.
— Сейчас я должен перестать разговаривать. Наличие голоса отъединяет меня от всего, что есть.
И после этих слов он умолк, а Гаспар заозирался как бы даже в панике.
— Не уходи, Джошуа, — сказал настоятель. — То есть останься таким, как есть, если считаешь нужным, но обязательно приходи в чайную комнату на заре. — Гаспар глянул на меня. — И ты приходи.
— Утром у меня тренировка на кольях, — ответил я.
— Ты от нее освобожден. А если Джошуа с тобой сегодня еще заговорит, попробуй убедить его разделить с нами наше существование.
И он поспешил прочь весьма непросветленным манером.
В ту ночь я уже засыпал, когда услышал в коридоре у кельи тонкий писк, и неизъяснимо мерзкий запах согнал с меня весь сон.
— Джошуа? — Я выполз в коридор. Из узких бойниц под самым потолком сочился лунный свет, но я видел лишь голубоватые пятна на каменных плитах. — Это ты?
— А как ты догадался? — произнес бестелесный голос моего друга.
— Ну, если честно, Джош, от тебя воняет.
— Когда мы в последний раз ходили в деревню за подаянием, женщина дала нам с Номером Четырнадцать тысячелетнее яйцо. Оно не очень хорошо усвоилось.
— Кто бы мог подумать. Я вообще не знал, что яйца можно есть через… э-э, скажем, лет двести.
— Их хоронят, оставляют, а потом откапывают.
— Я тебя поэтому не вижу?
— Нет, это из-за медитации. Я отстегнул от себя все. Я достиг совершенной свободы.
— Ты стал свободен, еще когда мы из Галилеи уходили.
— Тут другое. Я пришел специально тебе об этом сказать. Я не могу освободить народ наш от владычества римлян.
— Это еще почему?
— Тогда получится не истинная свобода. Любую дарованную свободу можно отнять. Моисею не обязательно было просить фараона отпустить народ наш, народу нашему не нужно было освобождаться от вавилонян, как не нужно теперь освобождаться от римлян. Я не могу подарить им свободу. Свобода — у них в сердцах, они просто должны отыскать ее.